Глава 2 — Без названия
Два часа ночи.
Аббатство погрузилось в полную тишину, и лишь шелест листьев за окном отдавался тихим эхом. Внезапно посреди ночи зазвенел церковный колокол — пришло время утренней молитвы.
Ночной прохладный ветер, тяжёлые от недосыпа веки и пустой зал для молений. Девушки, ставшие невестами Бога, строго придерживались дисциплины: без единого слова протеста, по первому же удару колокола.
«Усмири свой пыл».
«Открой свой разум для знаний».
«Сохраняй чистоту и порядок в келье».
«Ибо не следуешь ты Божьим заветам... Нужна ли Всевышнему порочная дева?»
Обитатели монастыря с высоким положением начинают свой день лишь с первыми лучами солнца. Инфирмарии молятся о скором выздоровлении больных. Настоятельницы просят о благополучии. Священники — о безопасности детей Божьих.
Так о чём же молить юным девам, что едва вступили на этот священный путь?
Стоило миновать первой молитве, как сонливость окончательно отступила. Согласно заветам монастыря, послушницы разошлись по своим обязанностям: разжечь печь, натаскать воды, подготовить лазарет к новому дню.
Как и прошлым вечером, Эдит вновь обходила пациентов, но теперь её шаги были куда более уверенными. Она распахнула окна, и комната мгновенно наполнилась свежим утренним воздухом. Эдит проверяла состояние больных — некоторые уже проснулись.
— Ах, послушница... — послышался дребезжащий стариковский голос. — Вы уже тут...
Девушка обернулась на зов из дальней части комнаты.
— И вам доброго утра, дедушка, — с мягкой улыбкой поздоровалась она, подступая к его койке. — Надеюсь, вы хорошо спали?
Старик улыбнулся в ответ:
— Благодаря вашей заботе, послушница, я спал прекрасно... — говорил он, пока Эдит умело проверяла его бинты.
— Рада это слышать, — отвечала она, расставляя склянки с лекарствами на тумбе рядом.
Старик всё так же светлел лицом, наблюдая за движениями девушки:
— Возможно, это сама судьба — то, что именно вы появилась в нашей жизни.
На секунду руки Эдит замерли в воздухе, а на лице промелькнуло странное, натянутое выражение. Лишь мгновение спустя, пересилив себя, она улыбнулась чуть шире:
— На всё воля Божья.
В животе неприятно скрутило, к горлу подступила тошнота, но виду она не подала.
Послышался скрип половиц, из коридора повеяло сквозняком.
— Здравствуйте, старшая сестра.
В комнату вошла инфирмария, цепким взглядом оглядывая лазарет.
— Здравствуй, Эдит, — женщина облегчённо выдохнула, словно расслабившись при виде послушницы. — Раз уж это ты, то мне беспокоиться не о чем.
Суровое лицо женщины смягчилось, а голос утратил строгие ноты, едва она вспомнила, что именно Эдит дежурила прошлую ночь.
— Надеюсь, всё прошло спокойно? — без особого интереса спросила инфирмария, подходя к соседнему пациенту.
— Вашими молитвами. Никаких жалоб не было, — ответила Эдит, отводя взгляд в сторону.
— Ах, а я, кажется, слышал что-то ночью... — вдруг подал голос старик, и остальные больные сочувственно закивали.
«Вот же...» — пронеслась тревожная мысль, пока Эдит изо всех сил изображала невозмутимость.
— Должно быть, это была я. Прошу прощения, — девушка виновато опустила голову.
Инфирмария повернулась к ней:
— Ночью что-то случилось?
— Окно внезапно распахнулось, повеяло сквозняком, — призналась она. — Чтобы никого не продуло, я прикрыла его.
Но старик перебил:
— Я не совсем про это... Я слышал голоса...
По спине Эдит пробежала дрожь, однако лицо не дрогнуло. Одно из строжайших правил монастыря гласило:
«После восьми часов вечера запрещено шуметь и вести разговоры».
Девушка уже собиралась попытаться оправдаться, как вдруг из глубины комнаты раздался знакомый, слишком бодрый голос:
— Как это не было жалоб? У меня есть жалоба, послушница!
«Феликс!.. Тебя мне тут только не хватало».
Эдит направила суровый взгляд на юношу, который всё это время внимательно следил за ней с кровати.
— Ой-ёй, не надо на меня так смотреть, послушница. Мне аж страшно становится! — с наигранным страданием он прижал руку к груди.
— Сердце находится не с той стороны, господин Феликс.
— Ой, — он продолжал улыбаться. — И всё же!
— Как вам угодно. В таком случае я и взглядом вас больше не удостою... — едва успела договорить она, как её перебила инфирмария.
— Какова ваша жалоба на сей раз, господин Феликс? — устало спросила женщина, поправляя очки.
— Послушница совершенно не уделяет мне внимания! — без тени смущения заявил он.
Эдит от изумления едва не выронила склянку. И этот человек — защитник веры и рыцарь?..
«Бесстыдник».
Слегка помассировав переносицу, Эдит тихо вздохнула:
— Перестаньте вести себя как дитя, господин Феликс.
Инфирмария перевела взгляд с Феликса на Эдит, затем обратно. В лазарете повисла тяжёлая пауза. Слышно было лишь, как старушка на соседней койке поудобнее натягивает одеяло.
— Послушница Эдит права, — наконец произнесла старшая сестра, и от её спокойного тона Эдит незаметно опустила напряжённые плечи. — Не превращайте лазарет в королевский театр.
Коротким кивком Эдит дала понять, что уходит, но Феликс окликнул её снова:
— Но я ведь совершенно серьёзно! — Он ничуть не смутился. Плавно опустив руку, юноша пересел на край матраса. — В монастыре в последнее время такая суматоха, что я не видел своего лекаря целых три дня. Как я могу выздороветь в такой изоляции?
— В лазарете полно тяжелобольных, — ровно ответила Эдит, глядя на инфирмарию и не чувствуя за собой ни капли вины. — К тому же моё присутствие требовалось в других крыльях.
Старшая сестра коротко кивнула, принимая этот довод:
— Ясно. Займись склянками, Эдит. А вам, господин Феликс, настоятельно рекомендую поберечь силы для обеденного обхода жрецов.
«Жрецы... Надо же было им приехать именно в мою смену».
Эдит сделала шаг в сторону, собираясь скрыться у дальних полок от этого невыносимого внимания, как Феликс снова подал голос:
— Подождите, послушница Эдит.
Этот тон. Он больше не был ребяческим или шутливым. Эдит замерла. Её спина напряглась под чёрным сукном подрясника.
— Что-то ещё? — спросила она, медленно поворачивая к нему голову.
Феликс протянул руку ладонью вверх. На его шершавой коже, испещрённой тонкими белыми линиями старых порезов, лежал круглый контейнер из тёмного дерева. Маленькая, невзрачная баночка.
Девушка с подозрением уставилась на предмет.
— Возьмите это, — мягко сказал рыцарь.
— Что это? — инфирмария подозрительно прищурилась, быстрыми шагами подступая к ним.
— Это мазь, старшая сестра, — Феликс перевёл взгляд на женщину. — У послушницы на ладони след от воска.
Эдит с недоверием покосилась на него:
— ...Откуда вам знать, как выглядят следы от воска?
— Было дело, — совершенно беззаботно отозвался Феликс, чем насторожил её ещё сильнее.
Инфирмария нахмурилась. Не говоря ни слова, она резким движением перехватила правую руку Эдит, разворачивая её ладонью вверх. Пальцы женщины впились в запястье послушницы. На бледной коже отчетливо виднелось небольшое воспалённое пятно.
— Эм... Старшая сестра? — неловко позвала Эдит, пытаясь высвободить руку, но хватка была крепкой. — Всё в порядке. Это не так важно.
— Действительно пустяк, — инфирмария наконец отпустила её и поправила очки. Она перевела взгляд с Феликса на Эдит. — Но правилами монастыря не запрещено принимать лекарства от пациентов, если они способны помочь. Возьми мазь, Эдит. Ожоги от церковного воска долго заживают.
От этих слов улыбка на лице Феликса стала ещё шире. Он чуть приподнял брови, словно празднуя маленькую победу.
У Эдит же от этого зрелища всё внутри потемнело. Ей безумно хотелось швырнуть эту баночку ему прямо в лицо, но ослушаться приказа старшей сестры она не могла.
Девушка протянула руку и забрала контейнер. Её тонкие пальцы на долю секунды скользнули по его огрубевшей ладони. Кожа Феликса была холодной, пусть и не настолько, как её собственные замерзшие руки.
— Спасибо за заботу, господин Феликс, — выдавила она безжизненным тоном.
— Рад помочь, послушница, — весело отозвался он. — Если позволите, я мог бы сам нанести вам...
— Достаточно.
Эдит развернулась и стремительным шагом покинула лазарет. Тяжёлая дубовая дверь закрылась за её спиной с глухим стуком. На ладони, сжимающей деревянный контейнер, всё ещё горело место ожога, напоминая о его присутствии. А в спину сквозь закрытую дверь, казалось, всё ещё целился его пристальный, изучающий взгляд.
Она уходила прочь быстрым шагом, почти убегая от сумбурных чувств, что пробирали её всякий раз, когда этот человек оказывался рядом.
«Если я буду игнорировать его, всё пройдет».
Послушница остановилась у белой колонны и судорожно схватилась за неё пальцами. Она прижала деревянную баночку с мазью к груди, до хруста сжимая её в кулаке от злости и досады.
«Это просто усталость, — твердила она себе. — Это ненадолго».
Эдит пыталась найти логичное, сухое объяснение этой дрожи. Ей хотелось верить, что стоит пройти десяток шагов, заняться склянками в восточном крыле или натаскать воды для кухни — и странное, удушливое тепло в груди исчезнет.
Ведь по-другому быть просто не могло.
Простояв у колонны несколько минут, показавшихся вечностью, Эдит оттолкнулась от камня и пошла дальше, привычно отсчитывая шаги:
«Один...»
«Два...»
«Три...»
Боль на ладони запульсировала с новой силой. Эдит опустила взгляд на контейнер. От него пахло горькими травами и чем-то неуловимо чужим. Зачерпнув немного средства кончиком пальца, она коснулась ожога. Кожу мгновенно обдало приятной прохладой, и боль постепенно утихла.
Спрятав баночку в глубокий карман подрясника, девушка услышала, как её окликнули:
— Сестра Эдит, вот вы где! — это была новоприбывшая послушница. — В восточном крыле нужна помощь.
— Уже иду. Благодарю, сестра.