Глава 2 — Гильдия

Гильдия авантюристов Фальстарта не просто пахла — она дышала. Каждый вдох приносил с собой густой коктейль из запахов: перегар дешевого эля, кислый пот немытых тел, сладковатый дым подпорченного табака, резкий аромат масла для полировки доспехов и под всем этим — тонкая, но неистребимая нота страха. Страха перед завтрашним днем, перед очередным заданием, перед тем, что однажды удача отвернется окончательно.

Элиан вошел в этот хаос, как призрак, стараясь не привлекать к себе внимания. Его тело, еще не оправившееся от вчерашней охоты, отзывалось болью на каждый шаг. Раны, затянутые грубыми бинтами, ныли под одеждой, а глубоко в мышцах пульсировало эхо отдачи от зелья — тупая, разлитая по всему телу ломота, напоминавшая о той цене, которую он заплатил за свою добычу.

Он пробирался к стойке регистрации, сквозь шумный, разношерстный поток людей. Здесь были все типы, которые только можно встретить на окраинах цивилизации. Наемники с Малым Усилением, чьи накачанные мускулы и простые, но надежные доспехи кричали об их нехитрой боевой тактике — выстоять и перемочь. Ловкачи с Благословлением Ловкости, чьи движения были отточены и грациозны, а взгляд скользил по залу, выискивая выгоду или опасность. Были и те, чьи таланты не были связаны с боем: человек с Благословлением Чуткого Носа, которого нанимали для выслеживания, или девушка с Малым Усилением Выносливости, способная нести груз вдвое больше собственного веса.

И над всем этим царили те, кому повезло больше — авантюристы со Средним Усилением или редкими боевыми талантами вроде Огненной Вспышки. Они стояли особняком, их доспехи были качественнее, оружие — дороже, а взгляды — снисходительнее. Они были элитой этого помойного ведра, и они знали это.

Элиан чувствовал их взгляды на себе. Он был своим среди этих людей, и в то же время — чужим. Все они, даже самые захудалые, имели хоть какое-то благословление. Оно было их пропуском сюда, их клеймом, их обществом. У него не было ничего. Только воля и яд.

Он молча швырнул на стойку сверток, туго перевязанный веревкой. Из него торчали острые, серые когти прыгуна. Клерк, тощий человечек в очках, сдвинутых на кончик носа, бросил на добычу равнодушный взгляд. Его перо со скрипом пробежало по пергаменту.

— Задание по зачистке прыгунов у старой дороги, — монотонно произнес клерк, даже не глядя на Элиана. — Подтверждаю. Награда выдана.

Он отсчитал несколько монет и толкнул их через стойку. Медь и пара серебра. Жалкие гроши за те муки, что он пережил. Элиан уже протягивал руку, его пальцы сомкнулись вокруг холодного металла, когда сзади раздался ясный, нарочито громкий голос, предназначенный для того, чтобы его услышали все вокруг.

— Смотри-ка, Наш Молчаливый Призрак опять отличился.

Элиан не обернулся. Он узнал эти голоса. Дуэт братьев-наемников, Горн и Стиг. Оба с Благословлением Малого Усиления. Они были не сильнее его в моменты действия зелий, но их сила была постоянной, не требующей расплаты. Они были порождением этой системы — уверенные в себе, посредственные, но занимающие свою нишу.

— Ну и вид, — подхватил второй, Стиг. — Серьезно. Каждый раз, когда он возвращается с вылазки, кажется, будто его через мясорубку пропустили. Яркий признак дрянного таланта. Настоящее Благословление так не корежит.

— Ты прав, брат, — Горн сделал паузу, чтобы глотнуть эля. — Смотрю на него и думаю — на месте гильдии я бы давно списал такой хлам в утиль. С такими-то способностями только мешки с зерном таскать, а не за монстрами охотиться. Жалкое зрелище.

Слова впивались в спину, словно иглы. Они не знали, что у него не было никакого дрянного таланта. У него не было ничего. Их слова были не просто оскорблением — они были доказательством совершенства системы обмана, в которой он был гвоздем, вбитым не в то место. Они, с их посредственностью, были приняты. А он, выживающий там, где они бы сдохли без своей постоянной, пусть и небольшой силы, — нет.

Элиан почувствовал, как по его спине пробежала волна жара. Холодная, знакомая ярость закипела в груди, требуя выхода. Ему представилось, как он разворачивается, как его лезвие со свистом рассекает воздух, как он заставляет их замолчать навсегда. Он чувствовал, как напрягаются мышцы на руках, как сжимаются кулаки, прижимая монеты так, что края их впивались в кожу.

Но он не дрогнул. Не повернулся. Взрыв ярости стоил бы ему всего. Его выгнали бы из гильдии, а может, и казнили. Его путь — не путь безрассудной отваги. Его путь — путь терпения и выживания. Выживания любой ценой.

Он медленно, с нечеловеческим усилием воли, разжал пальцы и убрал монеты в кошель. Каждое движение было отточено и лишено суеты. Он глубже натянул капюшон на лицо, скрывая напряжение в чертах и огонь в глазах, и, не сказав ни слова, повернулся, чтобы идти.

Его взгляд на секунду скользнул по братьям. Они сидели, ухмыляясь, довольные собой. Их насмешки были для них просто развлечением, способом скоротать время. Они даже не подозревали, что только что трогали раскаленное железо, готовое выжечь им глаза.

Он прошел мимо, оставляя за спиной смех и унижение. Каждый шаг отдавался болью в ранах и глухой, пульсирующей яростью в висках. Он вышел на улицу, и холодный ветер ударил ему в лицо, но не смог остудить жар, пылавший внутри.

Он выжил сегодня. Он получил свою плату. Но, глотая горький комок унижения, он знал — это лишь начало. Мир, который оттолкнул его, который смеялся над его болью, еще узнает его гнев. Не гнев благословленного героя, а ярость того, кому нечего терять. И эта мысль была единственным, что согревало его в ледяном ветру фальстартских улиц.

Его путь лежал к «Ржавому якорю». К очередной ночи в окружении четырех стен, которые были свидетелями его медленного саморазрушения. Завтра снова нужно будет искать работу. Снова пить зелье. Снова терпеть боль. Но теперь, сквозь привычную пелену отчаяния, начинал проглядывать новый мотив — мотив мести. Пока смутный, неоформленный, но уже неумолимый.

---

Комната в «Ржавом якоре» встретила его знакомой сыростью и тишиной. Элиан щелкнул засовом — глухой, утробный звук, означавший, что на сегодня он в безопасности. От мира. От людей. От всего.

Он скинул плащ, затем пропитанный потом и грязью дублет. Воздух в комнате был холодным, и он почувствовал, как по коже пробежали мурашки. Но не от холода. Его тело было испещрено шрамами. Старые, белесые полосы от когтей и зубов, свежие, розовые раны, и повсюду — та самая жутковатая сеть мертвенно-фиолетовых прожилок, следы яда, кристаллизовавшегося в его тканях. В полумраке они казались еще темнее, почти черными, извивающимися под кожей как паразиты.

Спокойными, почти механическими движениями он принялся за ежевечерний ритуал. Размотал одну из повязок на предплечье. Рана, оставленная прыгуном, воспалилась. Края ее были красными и отечными, из нее сочилась сукровица. Фиолетовые прожилки вокруг раны казались особенно выпуклыми и темными, будто яд концентрировался именно здесь, питаясь его болью.

Он достал из своего тощего свертка воду и пузырек с мутной жидкостью — самым дешевым дезинфицирующим средством, какое только можно было найти. Оно пахло хвоей и чем-то химически резким, едким. Элиан наклонил пузырек, и жидкость, холодная и липкая, полилась на рану.

Она шипела, пенилась, поднимая жгучую, обжигающую боль, от которой у обычного человека побелели бы губы и выступили слезы на глазах. Но Элиан даже не моргнул. Его лицо оставалось каменной маской, взгляд — пустым и отсутствующим, устремленным в какую-то точку на стене перед собой. Он смотрел сквозь боль, сквозь свое тело, будто это был не он, а просто объект, механизм, требующий починки. Со стороны это зрелище могло бы смутить, даже напугать — полное, абсолютное отрешение от собственной плоти, от страдания.

Когда пена осела, он так же методично, не спеша, промок рану относительно чистым, но уже использованным ранее лоскутом ткани и начал заново бинтовать руку. Повязка легла туго, давя на воспаленную плоть, но и это не вызвало на его лице ни единой гримасы.

Закончив, он опустился на койку. Скрип пружин прозвучал громко в тишине комнаты. Он сидел, опершись локтями о колени, и смотрел на свои руки. На старые шрамы. На свежие повязки. На фиолетовые узоры, которые с каждым днем, с каждым зельем, становились все четче и темнее. Он не чувствовал ни жалости к себе, ни отчаяния. Только холодную, безразличную констатацию факта: это его жизнь. Это его путь. И пока он дышит, он будет идти по нему до конца. Пока либо мир, либо он не сломается.

Завтра будет новый день. Новая работа. Новая боль. Но сегодня... сегодня можно было просто сидеть и слушать, как за окном воет ветер, и как его собственное тело, тихо и ненавязчиво, продолжает медленно умирать.