Глава 1 — Цена одного дня

Воздух в Лесу Отчаяния был густым и неподвижным, словно сама природа затаила дыхание в ожидании кровавой развязки. Он вяз во рту, сладковато-приторный запах гниющей листвы смешивался с острым, металлическим душком, который Элиан научился узнавать безошибочно — запах логова когтистых прыгунов. Он прижался спиной к шершавой, испещренной трещинами коре древнего дуба, пытаясь слиться с ним воедино, стать еще одной неровностью на его старом, изможденном стволе. Рука сама собой сжала рукоять зазубренного меча — единственного наследия его прошлой жизни, вывезенного с пепелища. Ладонь, покрытая старыми мозолями и свежими ссадинами, влажно прилипла к обмотке.

В груди колотилось сердце, отдаваясь глухим, неровным стуком в висках. Не страх гнал кровь по жилам — страх он оставил там же, где и свое имя, три года назад. Нет, это была ярость. Холодная, концентрированная, как лезвие его клинка. Ярость, которая была его единственным спутником, его щитом и его топливом.

Справа, в двадцати шагах, зашевелились кусты. Не от порыва ветра — его здесь не было, — а от чего-то большого, целенаправленного и голодного. Глухое, низкое рычание, больше похожее на скрежет камней под прессом, прорезало звенящую тишину. По спине Элиана пробежала знакомая волна мурашек, но он даже не дрогнул. Его тело, изможденное годами лишений и боли, было натянутой струной, готовой сорваться в смертельном движении.

Когтистый прыгун. Одиночка. Молодой самец, судя по неосторожности. Быстрый, смертоносный, но неопытный. Идеальная добыча для такого, как он. Или идеальный убийца.

Мысли о бегстве даже не мелькнули. Бежать было некуда. Его деревни, Вепрь-Лога, не существовало уже три года. В памяти всплывали обрывки картин: дымящиеся головешки, почерневшие от сажи бревна, и тишина. Не живая, лесная, а мертвая, гнетущая, нарушаемая лишь треском остывающих углей и... карканьем воронья. И кости. Обглоданные, белесые кости, которые он узнавал по обрывкам одежды, по безделушкам, которые когда-то делал своими руками. Он нашел их по возвращении. Возвращении из города Фальстарт, куда бежал, задыхаясь от отчаянной надежды, умолять о помощи.

Он стоял тогда на коленях перед городскими воротами, втоптанный в грязь десятками равнодушных ног, и хрипел, пытаясь объяснить стражникам в их потертых, тусклых кирасах о нависшей над его домом беде. А они смотрели на него сверху вниз, и в их глазах не было ни гнева, ни сострадания — лишь скучающее презрение.

«Никто не станет рисковать благословленными ради оравы бесталанных деревенщин,— бросил один из них, плюнув ему под ноги. — Иди и помри со своими. Не засоряй ворота».

Они не просто отказали. Они отняли у него последнее — надежду. И выковали из ее остатков нечто новое. Нечто твердое, холодное и неумолимое.

Он не умер. Он остался. И с тех пор каждый его вдох был посвящен одной простой цели: выжить. Чтобы однажды... Нет, он не позволял себе строить грандиозных планов. Месть — удел тех, у кого есть будущее. У него же было только настоящее, наполненное болью и необходимостью сделать следующий шаг.

Элиан судорожно сглотнул комок, вставший в горле. Левая рука, почти без участия сознания, потянулась к кожаному подсумку на поясе. Пальцы, дрожащие от адреналина, нащупали знакомую холодную граню стеклянного флакона. Зелье силы.

Это был не источник силы. Это была сделка с демоном. Краткий, обманчивый миг могущества, за который приходилось платить часами, а иногда и днями, невыносимой агонии. Каждый раз, прикладываясь к флакону, он ощущал, как внутри него что-то ломается, гаснет, отравляется. Он продавал частичку своей души, своего тела, за право увидеть завтрашний рассвет.

Еще одно рычание, уже в нескольких метрах. Тварь вышла на открытое пространство, и Элиан увидел ее во всей уродливой красе. Существо размером с крупного волка, но с кожей, покрытой серой, бугристой чешуей, и двумя гипертрофированными серповидными когтями вместо передних лап. Его пасть была усеяна рядами игловидных зубов, с которых капала ядовитая слюна. Прыгун учуял его, его желтые, лишенные интеллекта глаза выхватили фигуру человека из тени дерева.

Сомнений не оставалось. Промедление — смерть.

Элиан выхватил пробку зубами, ощущая во рту горьковатый привкус воска и трав. Залпом он выпил густую, маслянистую жидкость цвета запекшейся крови. На вкус она была, как всегда, отвратительной — смесь ржавых гвоздей, полыни и чего-то еще, не поддающегося описанию, чего-то глубоко чужеродного и ядовитого.

Эффект был мгновенным и сокрушительным.

Сначала — всепоглощающий ад. Ощущение, будто в его вены влили расплавленный свинец. Огонь распространился от желудка к конечностям, выжигая все на своем пути. Мускулы на руках, ногах, спине неестественно набухли, напряглись до хруста, угрожая разорвать кожу. Сухожилия натянулись, как струны. Зрение помутнело, затянувшись кроваво-красной пеленой, в ушах поднялся оглушительный шум, заглушающий все остальные звуки. Боль, острая, рвущая на части, пронзила каждый нерв, каждый мускул, заставив его сглотнуть крик, подступивший к горлу. Он ощутил вкус меди на языке — его собственной крови, выступившей из-за сжатых зубов.

А потом... так же внезапно, наступила тишина. Не физическая — вокруг по-прежнему стоял лесной гул, — а внутренняя. Тишина и сила. Боль никуда не делась, она осталась, но теперь она была... под контролем. Она стала топливом, кристально чистым источником энергии. Мир вокруг замедлился, приобрел невероятную четкость. Он видел каждую песчинку на коре дерева, каждую каплю слюны на морде прыгуна, каждую дрожащую травинку. Его старое, зазубренное лезвие, которое обычно приходилось тащить с усилием, теперь стало легким, как перо, продолжением его руки, готовым танцевать в воздухе, оставляя за собой серебристый след.

Элиан выскочил из-за дерева. Его движение было нечеловечески быстрым, но лишенным изящества благословленных. Это был рывок хищника, взрыв мышечной энергии, купленной ценой собственного здоровья. Прыгун, удивленный внезапной атакой, лишь на долю секунды замешкался, но этого хватило.

Клинок Элиана со свистом рассек воздух, целясь в основание шеи твари. Но прыгун был не из робкого десятка. Вместо того чтобы отступать, он рванулся навстречу, и длинный, как кинжал, коготь левой «лапы» прочертил глубокую, рваную рану на левом бедре Элиана. Острая, жгучая боль, реальная и не связанная с зельем, пронзила иллюзию неуязвимости. Он не был воином с Благословлением Среднего Усиления, чья сила текла по жилам естественно и постоянно. Он был измученным, отравленным человеком, купившим себе шанс на равных.

Элиан с подавленным рыком бросился в сторону, едва уклоняясь от второго, смертоносного удара, который должен был распороть ему живот. Его собственный ответный удар был неуклюжим, но невероятно быстрым. Лезвие впилось в мускулистый бок твари, но не убило ее, лишь разозлило до бешенства. Прыгун взревел, издавая звук, от которого кровь стыла в жилах, и совершил свой коронный прыжок.

Элиан едва успел подставить клинок, приняв удар на себя. Мощный толчок сбил его с ног, он кубарем покатился по земле, перемешавшись с грязью, хвоей и собственной кровью. Второй коготь, промелькнув в воздухе, оставил на его плече еще одну рваную рану. Они оба были ранены. Оба злы. Оба готовы добить друг друга.

Здесь не было места фехтовальным приемам, которым обучали благословленных в их академиях. Здесь была лишь голая, животная ярость и инстинкт выживания, подпитанные адским зельем. Элиан не рубил — он молотил, колол, рвал, используя каждую возможность, каждую долю секунды, купленную ценою своей будущей агонии. Еще удар, отбитый когтем с искрами. Еще — и клинок скользнул по чешуе, не причинив вреда.

Он поймал момент, единственное мгновение, когда прыгун, готовясь к новому прыжку, на долю секунды замер, собрав мышцы. Это был его шанс.

Элиан из последних сил оттолкнулся от земли и, не стараясь избежать удара, всадил свой меч в основание шеи твари, туда, где чешуя была чуть мягче, изо всех сил навалившись на рукоять всем телом. Раздался неприятный хруст, и горячая, липкая, вонючая кровь хлынула ему на руки и лицо. Прыгун дернулся в последней судороге и затих, его тушa придавила ногу Элиана.

Он лежал под телом монстра, тяжело и прерывисто дыша, ощущая, как адреналин понемногу отступает. Эффект зелья еще не кончился, он все еще чувствовал прилив сил, но теперь это была сила победителя, стоящего на краю пропасти. Он не ощущал триумфа. Лишь леденящую пустоту и осознание цены, которую ему предстоит заплатить.

А потом... наступила расплата.

Словно все кости в его теле были переломаны в мелкую крошку, а все мускулы — порваны на лоскуты. Огромная, нечеловеческая сила покинула его тело так же внезапно, как и пришла, оставив после себя лишь хрупкую, измученную, отравленную оболочку. Волна тошноты подкатила к горлу, и его вырвало желчью прямо на мох. Судороги, похожие на разряды молний, скрутили ноги, руки, спину, заставив его сжаться в комок и беспомощно биться в грязи. Боль была всепоглощающей, огненной лавиной, накрывающей с головой. Она была в тысячу раз хуже той, что он испытывал при приеме зелья. Это была боль возмездия, боль расплаты за нарушенный природный порядок. В висках молотками стучала мигрень, в глазах прыгали черные и цветные пятна, вытесняя реальность.

Он лежал, не в силах пошевелиться, и смотрел в серое, безучастное небо, пытаясь просто дышать. Один вдох. Со свистом. Выдох. Со стоном. Еще вдох. Он снова выжил. Он заплатил за это. И завтра, и послезавтра, до самого своего конца, ему придется платить снова и снова.

Прошло минут сорок, прежде чем самые сильные судороги отпустили, сменившись глубокой, ноющей ломотой во всем теле. Дрожащими, почти не слушающимися пальцами Элиан отполз от туши, с трудом встал на колени, опираясь на меч. Раны на плече и бедре жгли огнем. Он порылся в подсумке, достал грязную тряпку и остатки воды в бурдюке, кое-как промыл их, стиснув зубы от боли. Никакого зелья лечения у него не было — оно стоило целое состояние, да и его организм, отравленный постоянными дозами «демонической» химии, скорее всего, просто отторг бы его.

Глубоко вздохнув, он заставил себя встать. Взяв свой меч, он с трудом отсек у прыгуна связку длинных, острых, как бритва, когтей — единственное, что здесь представляло хоть какую-то ценность. Добыча. Доказательство его «умения». Пропуск в завтрашний день.

Сунув когти в мешок, он, прихрамывая, побрел в сторону Фальстарта. Каждый шаг отдавался болью в ранах и эхом отдачи в мышцах. Город-крепость, когда он вышел на опушку, возвышался на горизонте — унылое, серое скопление стен и башен, символ того мира, что оттолкнул его. Мира благословленных и сильных. Мира, в котором ему не было места.

Но он шел к нему. Потому что другого пути у него не было. Завтра ему снова придется заплатить. Но сегодня ему нужно было получить свою награду.