Глава 3 — Ассистент Асами. Морозильная камера.

В операционной было в разы темнее, чем в обычных больницах. Мои руки в голубом латексе предательски тряслись, выдавая нервозность то ли от плохого предчувствия, то ли от непривычной, нелегально стерильной атмосферы. Я не была уверена, что разложила инструменты в правильном порядке.

Мелкие ножницы ударились о поверхность металлического столика с двойным звуком.

Скирк.

Мои брови свелись к центру, создавая пару мелких морщинок, когда я поправляла положение зажима. Можно было представить, что я уже провожу операцию, хотя попросту вспоминаю теорию из мед учебника. Чувствовала я себя... нестабильно.

Если дома можно было окружить себя самодельными чучелами и черепами в банках с формалином, так еще и включить какой-нибудь ужастик или взять книгу с потрёпанным переплетом и почитать декадентский роман, прогрузая себя в искусственную утопию, то здесь в лучшем случае можно надеяться на дешевый полуфабрикат после рабочего дня. Забота Рю — та еще дилемма. Я стараюсь вести себя... не вызывающе? Хотя это больше похоже на попытку сжаться в угол, и он её отчетливо видит. Сдерживать свои эмоциональные позывы мне удавалось до сих пор. У меня бы не хватило смелости, чтобы разоблачить преступника, будучи его заложницей и, по совместительству, что печально, соучастницей. Безысходность душила, руки не переставали подчиняться ситуации и работе.

Я выдохнула, мелкая испарина выступила на моем лбу, когда я пыталась определить ширину зубчиков у двух разных инструментов.

Зубчик. Расстояние. Зубчик. Зубчик...

Меня спасала только форма держателя, иначе я бы не смогла найти различия и разложить всё правильно.

Невольно задумываешься, как всё это будет происходить. Даже одна мысль о такой незаконной и аморальной работе бросает в холодный пот. Человека будут вскрывать без его согласия, изымать органы... а потом что?

Едва я успела оторвать руки от стола, как за мной появился Моримото. Довольно долго он оглядывал инструменты на столе через моё плечо. Могла поклясться, что я чувствовала его дыхание на собственном плече через медицинский халат.

— Мхм...

Кажется, его положительное мычание почти избавило меня от половины тревожных домыслов и от предыдущего легкого испуга, хоть и присутствие его теплого тела сзади не предвещало ничего хорошего. Закрыл бы он еще пару вопросов в моей голове, и я могла бы не трястись каждый раз, как бралась за какое-то дело. В конечном итоге я почти уверена, что Рю специально держит меня в подвешенном состоянии, как побитого котенка.

Его рука потрепала меня за плечо, легко треся в разные стороны, что бы это ни значило, это было необъяснимо странное действие. Серые глаза всё ещё смотрели на инструменты как на египетские иероглифы в гробнице, пока я думала, что значит этот жест.

— Вернись к себе. Не выходи из комнаты, пока я не позову, хорошо?

Произнес он в своей обычной мурчащей манере. Я выпрямила плечи, хрустнув одним из позвонков. Легкий выдох в тканевую маску с прикрытыми светлыми ресницами. Даже не знаю, что хуже: то, что мне не придется это видеть, или то, что мне придется додумывать, как несут будущий труп на операционный стол. Мне ничего не оставалось, кроме как кивнуть, снять перчатки, кинув их в мелкий мусорный бак у двери, и покинуть операционную.

Пару шагов по узкому коридору, и меня встречает палата.

Полупрозрачные двери в холл были закрыты на ключ. Я слышала и могла чувствовать присутствие кого-то ещё.

Раздался неприятный скрежет по паркету.

Не выходить.

Я смяла в руке ткань юбки, сидя на койке кровати и поморщившись. Мне не хотелось, чтобы он звал меня. Всё что угодно, лишь бы просто сидеть здесь как заложница, а не помогать ему оперировать.

...

Неприятная тишина и снова топот каких-то шагов. Я начинала ненавидеть собственную беспомощность. Глаза сами нашли зарешеченное окно. Приятный летний день контрастировал с тем кошмаром за дверью, пока я перебирала ткань одеяла.

А если это мой шанс убежать? Не через окно, а через, например, холл? Он ведь не всегда закрыт. Идея подкупала своей простотой, но мысль о неизведанном холле, а потом и всей моей жизни за пределами клиники останавливала, и мне приходилось смотреть на дверь палаты как на кота Шрёдингера.

Тяжелые шаги наконец стихли, за окном я услышала что-то, отдалённо напоминающее хлопок двери автомобиля.

Мои волосы разлетелись по подушке, глаза смотрели в потолок на солнечные зайчики догорающего солнца.

Через немыслимое количество времени я наконец услышала собственное приглушённое стенами имя.

На этот раз он посадил меня за письменный стол у операционной. На нём стоял кофе бог знает какой давности. От него шел какой-то кислый запах, благо спирт перебивал эту вонь.

— Твоя задача проста. Заполняешь форму по образцу и не лезешь мне под руку. Ясно?

— Ясно...

Я кивнула, взяв в руки потертую бумагу с разными штампами из больниц. Что-то мне подсказывает, что с моим зрением это надолго.

Моримото ушёл за ширму, последнее, что я видела, — его белый халат и черные волосы, собранные в пучок.

Едва я успела прикоснуться к ручке и начать выводить иероглифы, как я ему уже понадобилась. Рю направил меня в холодильную камеру, где хранились медицинские препараты и отходы. Мне приходилось навещать это место, когда делала ему отчет о препаратах...

Я не оглядывалась, когда покинула операционную. Жаль, что мой глаз зацепил кровавое месиво, от чего стало дурно.

Незаметно покачнуться мне удалось в коридоре, зрение плыло, когда я оперлась рукой о стену. Я не могла понять, почему я так реагирую: я видела трупы раньше, я видела внутренности изнутри на лекциях и практиках, но это другое. Будто бы всё в теле сопротивляется натиску осознания реальности, мелко колющая мозг где-то в затылке.

Игла входит. Игла выходит. Сшивает мозжечок и что-то невидимое, что называется душой.

Это ощущение меня не покидало, однако пришлось идти. В коридоре было темно, меня клонило в сон. Я не успела позавтракать сегодня, так как легла поздно, потому что не могла заснуть. Мысль о моей смерти или о том, что меня посадят в тюрьму, били похлеще рогов лося или оленя.

Я открыла камеру, держась двумя руками за массивную ручку и упираясь ботинками в скрипучий пол. Запах льда и чего-то терпкого напомнил далекую зимнюю прогулку. Отец тогда взял меня с собой, и я нашла оленьи рога в снегу. Они были увесистыми и твердыми, как мне казалось тогда. Однако мягкими, потому что были покрыты мехом или легким ворсом.

Мои руки прошлись по каким-то контейнерам. В камере было холодно, но терпимо, если не задерживаться здесь надолго.

Хватаясь за очередной контейнер и выдвигая их по очереди, ища нужный препарат, мне вспомнились мои детские перчатки без пальцев в виде цыпленка в скорлупе.

Я сажусь на корточки и продолжаю отодвигать контейнеры с препаратами. Бесило, что они даже не разложены по алфавиту.

Я вдруг осознала, что не хочу возвращаться.

Выдохнув и задвинув очередной контейнер обратно, я прислонилась к стене, подобрав к себе колени.

Уходить не хотелось. Я почти ощущала запах спокойной зимы, жаль, конечно, что всё так вышло.

Я смотрела на эти бесконечные контейнеры из-под своих светлых ресниц, которые уже успели покрыться инеем.

Кажется, я заснула.

***

Если бы у меня был шанс никогда не выходить из забытья — я бы им воспользовалась.

***

— Дура. Абсолютная дура.

Голос Моримото был непривычно грубым. Сколько времени уже прошло? В глазах немного двоилось, но, кажется, я пришла в себя, ощущая лишь едва заметное обморожение на кончиках пальцев ног и рук. На мне было тяжелое одеяло. Ноги согнуты. Руки хирурга водили по моим ногам с врачебным усердием, разминая сначала одну конечность, потом другую. Я чувствовала, как собственная кровь ходит туда-сюда под его руками. Интересно, сколько времени прошло?

— Ты должна была мне помогать, а не добавлять работы.

Он злился? Трудно было понять по этой сложной мимике. Бытует мнение, что неярко выраженные эмоции — признак практичного ума. Как славно, мне это подходит.

Рука Рю щупает мой пульс на запястье, наконец отупская мою ногу, его глаза сосредоточенно щурятся, а позже он тихо вздыхает.

— Почему не спрашиваешь про свою сумку?

Вот это вопрос. Не «почему ты решила заснуть в морозилке», а «почему... не спросила о сумке у маньяка-хирурга»?

— Я забыла про неё.

— Врёшь. Зачем тогда ты обозначала её местоимением?

Мои брови сомкнулись в непонимании. Однако он пояснил.

— Когда человек врёт, он добавляет ненужные детали. Даже в твоем простом ответе я могу это прочесть.

Он сделал паузу, смотря куда-то в стену перед собой.

— Впрочем, зная твою способность летать в облаках или упорно игнорировать чувство самосохранения, как и остальные, — я могу ответить себе сам, почему ты уснула в морозильной камере. Я хочу спросить кое-что иное...

Его серый глаз повернулся ко мне, хоть голова всё еще была отвернута в профиль, а руки держались скрепленными у лица. Так он напоминал зайца, очень умного зайца, если бы не эти черные ресницы, которые казались почти серыми в плохом освещении.

— Что это за флешка с тремя фотографиями, м?

Я сначала и не поняла, о чем он. Вспомнила только курсовые, но я не храню их на флешке.

— Что ещё за фотографии?..

Мой голос, кажется, немного осип.

Рю поднялся с места, неторопливо налив воды и бросив шипучую таблетку в стакан.

Пш-ш-ш...

— Фотография органа, кажется, недоношенного ребенка и один занятный файл с удостоверением. Моим удостоверением.

Он наконец повернулся ко мне, его глаза переливались какими-то бледно-зелёными и желтым, его тонкая улыбка не сулила ничего хорошего.

Вот почему я всё ещё здесь.

Я слабо облокотилась спиной на стену, не вставая с кровати, русые волосы разлетелись паутинкой по плечам. Кажется, я припоминаю те файлы на флешке. Поджав свои сухие губы, я приняла от него стакан с шипучей таблеткой.

И что мне ему сказать? Кроме тупого объяснения «мой хороший знакомый взломал доступ к даркнету, и мы вытащили оттуда эти фотокарточки», у меня нет. Что плохо.

— Не волнуйся, говори как есть. Мне интересно, откуда у девочки твоего возраста на руках материал, за который можно и присесть годиков на пять.

Он снова сложил руки, подпирая ими голову. Моримото смотрел на меня почти снисходительно.

Мне не хотелось ему врать, но и уходить отсюда тоже. Особенно без кусочка печени. Если его интерес — единственное, что удерживает меня здесь, то мне не следует так подставляться, раскрывая ему истинную причину.

— Из блэкмаркета.

Просто ответила я. Я не врала.

— Вот как...

Он долго потирает подбородок, смотрит куда-то в окно.

— Удивительно. Откуда же у тебя доступ к таким ресурсам, маленький патологоанатом?

Впутывать знакомого хакера сюда не хотелось. Даже в условиях моей изоляции мир за окном продолжает существовать, и я совершенно не знаю, меняю ли я что-то сейчас в нём или нет, но в любом случае хотелось действовать осторожно при разговоре с доктором и не вмешивать сюда кого-то еще...

— У меня собственный поток, есть доступ к разным сайтам... На флешке, скорее всего, вирус или типа того, я не знаю...

Он перебил меня.

— Асами, даже если у тебя есть доступ к подобным сайтам, маловероятно сохранить именно моё удостоверение. Как так вышло? Ты что-то недоговариваешь?

— Я правда не знаю.

— Не знаешь или врёшь?

— Не вру. Я правда думала, что это вирус. Сами подумайте, откуда у меня доступ к черному рынку?

— Изначально сказала, что доступ был.

— Да, но не пользовательский.

Разговор зашел в тупик. Я снова сделала пару глотков, осушив стакан. Моримото с прикрытым недовольством, но всё еще спокойный, смотрел на меня пару минут, затем встал и подошел к двери.

— Станет лучше — поешь.

И ушел.

На большее я не рассчитывала. Я так и не поняла, спасла я себя сегодня или нет.

По части удержания интереса к своей персоне — я бездонная пропасть. Помню, даже не могла рассказать ничего о себе, когда впервые пришла в школу или в медколледж. Что вообще хотят услышать люди? Что я ответственная, коммуникабельная оптимистка, люблю участвовать в конкурсах и, да, пожалуйста, нагрузите меня работой. А ведь на самом деле человек в разы, а то и в сотню раз глубже своих рассказов о себе.

А если бы я сказала ему, что сама маньячка? Он бы не поверил, но было бы забавно посмотреть на его реакцию...

Я перебирала в голове варианты, как бы мне выкрутиться с этими файлами, хоть уже и сказала чуть ли не всё, просто без упоминания хакера.

«Асами, сколько можно повторять, не говори людям то, чего они не хотят услышать».

Прозвучал голос матери в моей голове. Мне так хотелось рассказать про разновидности опухолей, но вызывала у одноклассников в младшей школе только отвращение, страх и моё любимое — «ты странная».

Кажется, быть абсолютно нормальным — это и есть странность.

Я повернулась к стене, чувствуя себя крошечной в тяжелом одеяле. Но почти сразу моя голова повернулась к окну.

Как бы хорошо я ни знала город, я не могла определить по виду из окна, где точно я нахожусь. Вроде бы город, а вроде и глушь из людей, ходящих с работы на работу.

Еще пару вдохов привычного одиночества — и я проваливаюсь в сон, благо уже не в морозильной камере.