Глава 1 — Кариу Асами.

Кариу Асами.

Мне стукнуло двадцать на прошлой неделе. Моё хобби — коллекционирование черепов животных в формалине. Иногда без него.

Я подхожу к собственному дому, поворачиваю ключи в замке. Уже слышу привычную ругань родителей из приоткрытого окна. Ноги привычно мёрзли.

Входная дверь скрипнула и я вошла внутрь. Профиль чучела лося смотрит своими бездушными глазами из гостиной.

Они не спрашивают, где была. Бутылка пролетает мимо головы и ударяется в стену, оставляя неприятный влажный след от содержимого. Мелкие осколки разлетелись по холодному полу и утонули в ковре. Отец молчит — пьяный. Мать орёт про запах дичи. Даже не знаю, уходил ли он сегодня в лес на охоту или это было адресовано мне. Он старый охотник. Я поднимаюсь на чердак, сумка привычно бьёт меня по бедру.

Новый череп — крысиный, необработанный — ложится на подставку. Чердак, или же моя комната — склад из черепов, банок с формалином и постоянным запахом. Однако всё здесь было более чем стерильно, клопов и тараканов не держу. На столе валяются забытые документы об отчислении из медицинского колледжа годовалой давности, а руки в латексе уже работали с новым артефактом под то женские, то мужские крики снизу. Могло бы быть иначе? Да. Но я отчислилась.

"Кариу Асами — глупая дура, неспособная даже взяться за третий курс патологоанатомической практики", — цитата одного из моих профессоров. Я думаю, ему было обидно, что единственная девочка на факультете патологоанатома решила прогуливать пары, чтобы искать черепа в лесу. Ненавидела колледж. Все эти бесконечные листы по химии и термины на латыни бесили не хуже придирок преподавателей. Любила практику и копаться в чём-то уже неживом, чему уже невозможно было навредить. Труп есть труп. У неживого человека нет потребностей, а у меня есть. Пусть даже если в этом будут виноваты любопытство и обычные гормоны.

Пинцет подцепил остаток гнили из глазниц.

Любовь к дичи и мертвечине - это от папы. Ружьём я хоть и не овладела, но начинающий таксидермист из меня неплохой.

Кажется, отец стукнул кулаком о стол.

Избавиться от остатков сухожилий мне поможет кастрюля с водой. Ногой я привычно включаю конфорку на полу. Рука в латексной перчатке вертела череп с идеальной симметрией. Изгибы верхнечелюстных костей словно идеальные зубчики...

Звук битого стекла. Один. И второй.

Выдохнув и потеряв интерес через пару минут, череп полетел в кастрюлю на полу. Конфорка неприятно шикнула из-за случайно попавшей на неё воды.

Дверь хлопнула.

Рука уже без перчаток лениво проводила по тачпаду на ноутбуке, пролистывая одни и те же сайты с университетами и колледжами. Прядь русых волос упала на клавиатуру.

Глаза щурились.

Надо было проверить зрение ещё года два назад, Асами. Смотреть на счастливые замыленные лица активистов и выпускников в белых халатах — такое себе удовольствие.

Тап.

Чаты мессенджеров давно пусты. Отчистить аккаунты от аватарок и спам-ссылок было проще, чем, например, череп лося от кожи и шерсти. В гостиной было кошмарное зрелище из мелкой шерсти животного и криков матери. А что? Лосиные рога просто огромные, затащить их на чердак — всё равно что биться головой об стену... с лосем в руках.

Два тапа. Ссылка на несуществующий сайт.

Тап. Два тапа.

Была мечта выйти на закрытый сайт "даркнета" просто ради интереса. Знакомый программист как-то помог с этим, что-то сделал с подключением на "новом железе". Ничего, кроме пары jpg-картинок выявить не удалось:

1.jpg — новорожденный ребёнок.

2.jpg — орган в контейнере.

3.jpg — военно-медицинское удостоверение какого-то человека.

Его стошнило на второй, пока я перекачивала содержимое себе на флешку.

Череп слабо ударяется о кастрюлю, пузырьки поднимаются вверх и лопаются, как и надежда на нормальную жизнь.

Мы не вышли на маркет, что было неудивительно. Мне хотелось работать в чём-то подобном: модерировать заказы или просматривать чаты. Я не была талантлива в технике, скорее всего это был просто интерес.

...Интерес не знал границ.

Тап. Двойной тап. Окно с курсами по ИИ.

Кто-то действительно отдаёт деньги на то, чтобы писать запросы в нейросеть.

Тап. Тап. Тап.

Распечатывать такие фотографии было бы уже слишком, хотя, моя комната не внушает спокойной атмосферы изначально. Но файлы прекрасно существуют на ноутбуке как своеобразный сувенир.

Бульк. Клац. Бульк. Бульк.

Рука подпирает висок и смотрит куда-то через экран.

Вспоминаю дохлую крысу у входа в метро. Жирную, наверняка беременную.

Нога выключила конфорку. Черепушка одиноко булькнула у стенки кастрюли.

Сумка неприятно клацает по плечу. Было уже поздно, до закрытия метро, наверное, минут 20, но на лестницу я успею в любом случае.

Переулок. Окна домов бледно горят жёлтым светом.

Машины моего отца нет на парковке.

Ноги быстро сокращали расстояние, хотя мёрзли из-за короткой юбки. Открытая дорога к метро и ни души, кроме проезжающих мимо машин и моросящего дождя.

Крыса-крыса... Моя мать думает, что я хожу трахаться с тем программистом вместо того, чтобы учиться или искать работу. Мне бы не хотелось встречаться с патологоанатомом, у которой не все дома. Для этого нужно быть больным ублюдком.

Глаза прищуривались, ища у обочины пушистое тельце.

Будь она беременной, я бы сорвала куш. Маленькие-маленькие скелеты крыс прямо у меня на полке и большие из-за беременности деформированные рёбра матери-крыски. Как бы отделить мышцы от костей аккуратнее...Стук.шагов по мокрому асфальту. Не мои?Метро ещё работает. Возможно, кто-то возвращается домой после баров и клубов, однако шаги были трезвые. Подсознательно я ускорилась, дойдя до метро.Шлёп. Шлёп. Шлёп.Я снова щурюсь, но не нахожу того, что искала. Кошки здесь не редкость. К сожалению и работники метро тоже.Шлёп. Шлёп.Я касаюсь кончиками пальцев двери метро. Знакомые образы животных проскальзывают в сознание, как надоедливые моросящие капли. Шлёп.Что-то тяжело врезалось мне в голову, и на секунду мне показалось, что меня сбил лось.Всё поплыло мгновенно, и это были не проблемы со зрением или возможной шизофренией, диагноз которой так и не был поставлен мне достоверно. Уже неважно...Машина. Хлопок. Сознание угасло.

3.jpg... Военное удостоверение и медицинская карта.

Разум плыл. Удар пришёлся по затылку, заставив мозг отключиться. Где-то на границе реальности и бреда в голове всплывали обрывки лекций, цитаты из жёлтой прессы и страшные байки, которые любят травить студенты-медики в коридорах. Например, как во время вооружённых конфликтов человеческое тело превращается в ходовой товар...

Так, например, на поле боя солдаты, которых ранили во время сражений и бросили, подвергались трансплантации со стороны своих же врачей. Их содержимое было гораздо ценнее, чем уже психологически нестабильная человеческая жизнь. Хирурги изымали то, что им было нужно, зачастую это почки или печень, — всё то, что можно было вытащить быстро и с минимальной стерильностью. А позже к ним приезжала машина или вертолёт, забирая хирурга и его награбленное добро.

У этих мифов очень много несостыковок: начиная от банальной стерильности, заканчивая тем, что во время штурма врачи сами рисковали погибнуть, а не доползти до раненых солдат. К тому же органы не хранятся долго: часа 4 или 5 — и можно считать, что ты везёшь не орган за миллионы йен, а кусок мяса без дальнейшего предназначения.

Сознание отказывалось возвращаться ко мне. Я чувствовала лёгкий запах бензина и тряску. Воображение рисовало образы. Сначала животных. Мохнатых. Врезающихся в меня, топчущих своими копытцами и лапками с перепонками, которые ощущаешь всем телом.

А далее чувствую что-то тёплое, что-то немного жидкое. Посмотрев на свои руки, я вижу орган, отдалённо похожий на почку.

Слышу монотонную лекцию, произнесённую старым женским голосом:

"Человеческая почка — это бобовидный орган размером с кулак, мягкий, податливый, покрытый тонкой фиброзной капсулой. Если погрузить пальцы в разрез..." — а мои пальцы погружались прямо в него — "...она ощущается как тёплый шёлковый мешочек, наполненный желе. Именно тёплая — тридцать семь градусов, температура тела".

Мне не доводилось держать живые органы.

"В момент изъятия она слегка пульсирует, даже отделённая от сосудов, — это остаточный спазм мышечной стенки. А потом, когда почечную артерию пережимают зажимом, пульсация исчезает, и орган в ладони становится беззащитным, как выпотрошенная рыба".

Выпотрошенная рыба... Скорее похоже на чей-то переработанный завтрак с примесью желе, Изуми-сэнсэй. Жаль, вы запрещали мне так выражаться на лекциях. Моё тело сейчас напоминало выпотрошенную рыбу больше, чем почку, болтаясь на поворотах без возможности открыть глаза или сориентироваться.

Я готовилась к худшему.

Самое распространённое, что было в Японии из криминала помимо убийства, — это секс-рабство и оборот наркотиков. Первого я боялась больше. Второго — чуть меньше. Сесть в тюрьму за распространение травы и отсидеть положенный срок за решёткой куда проще, чем жить с испорченной психикой, а возможно, и телом на свободе, которая тоже измеряется рамками сутенёра.

Планы не выстраивались в голове. Обычно у меня получалось проиграть сценарии, прежде чем решить проблему и понять, как двигаться дальше. Всё, что я получаю от своего мозга сейчас, — галлюцинации. Нормальный ответ на сильный удар по голове. Жаль, что такой бесполезный сейчас.

Лоси-лоси...

Самое страшное даже не то, что у меня не получается проснуться. Я просто этого не хочу.

"Асами-кун! У меня на лекциях запрещено спать! Если вам так не интересна латынь, выйдите вон".

"Ну и почерк, Асами-кун..."

Уже не вспомню имён преподавателей, но их голоса в голове заели как надоевшая пластинка. Удивительно, как мозг запоминает звуки, но не в состоянии запомнить парочку терминов... Помню тяжёлый вздох профессора.

"Голубушка, запомните раз и навсегда — нет никакой 'верхней части лопатки', есть надостный край и верхний угол, и если вы на экзамене назовёте клювовидный отросток 'какой-то шишечкой спереди', я лично прослежу, чтобы ваша медицинская карьера закончилась, не начавшись".

Обидно. У меня никогда не выходило быть милой с профессорами. Меня раздражала их профдеформация и всё, что к ней прилагалось.

Галлюцинации утихли. Стало совсем темно.

Неохотно сознание возвращается ко мне. Тело чувствует гладкую холодную поверхность под собой. В глаза светит круглая большая лампа. В нос ударяется запах спирта и старой одежды.

Пик... Пик...

Я пыталась сопоставить собственное сердцебиение с этим звуком, как делала это на первом курсе. Но у меня никогда не получалось сосредоточиться. Наверное, я в больнице. Да, точно. Какой-то ненормальный ударил меня по голове у метро, а затем скрылся, а позже меня уже кто-то нашёл и вызвал скорую. Странно, но такая теория показалась мне более чем реальной, чем похищение. А возможно, у меня был намертво отработан инстинкт самосохранения. Кто-то сказал мне, что если впасть в панику, можно считать, что ты уже труп. Тело не слушается, мозг отказывается думать, а ты тратишь время на то, чтобы пожалеть себя и спрятать собственный страх. Нет смысла бояться неизбежного, но можно попробовать мыслить правильно, пока время не вышло.

Писк приборов становился всё раздражительнее.

Пролежав ещё минуту или две, я чувствую, что тактильное восприятие тоже возвращается ко мне. Поверхность подо мной лишь едва заметно нагрелась от моего собственного тепла, длинные русые волосы слегка электризуются. Я ощущаю, что лежу абсолютно голая! Это уже ближе к самой неприятной версии. Но на мне лежало что-то вроде лёгкой простыни, что ненамного останавливает панику.

Я позволяю себе чуть более глубокий вдох. Кричать сейчас было ни к чему — ведь опасности нет, не так ли?

Холодный пот мелко выступает на лбу. Кожа чувствует тягучие ремни, затянутые на ногах и руках.

Пик. Пик. Пик.

Собственное сердцебиение в ушах и на кончиках пальцев мерзко пульсировало. Губы засохли, покрывшись неприятной корочкой. Воображение и мнимое спокойствие после удара предавали меня с каждой секундой.

— Ах, Кариу Асами, верно? — собственное имя показалось мне чужим. — Нашёл ваше имя в вашей сумке, — прыснул мужской голос. Кажется, он нашёл мой просроченный сертификат ученика медицинского колледжа. Сердце билось в ушах. С трудом, но я могла его слышать.

— Медицинский колледж... Больше не учитесь?

Я проглотила дыхание. Кое-как у меня получилось ответить.

— Н-нет. Отчислена.

Вот дура. Зачем это уточнение...

Я вдруг осознала, что могу поворачивать головой. Один поворот головы — и я вижу доктора. Чёрные локоны небрежно забраны в пучок, взгляд острый, но словно отстранённый. На вид около тридцати, может, тридцать пять, но не больше.

— Отчислены? Вот как? — он делает небольшую паузу, качая головой. — Полагаю, были причины.

Мимолётный интерес в его серых глазах угас так же быстро, как и появился. И это было самое тревожное. Я не решалась что-то сказать, боясь быть отчитанной им во второй раз.

— Даже не спросишь, где ты находишься? Инстинкт самосохранения в тебе явно отсутствует.

Его правда.

Он отошёл, взяв какие-то бумаги в руки. Красивые руки. Худощавые, с тонкими линиями вен.

— Если ты хоть немного соображаешь, то догадываешься о своём положении. Я подумал, что заберу у тебя печень. Другие твои органы не подходят под данные клиентов.

Печень? Впервые за долгие годы депрессивных эпизодов и редкой радости от находки ровной кости без трещины я почувствовала панику. Сначала лёгкую дрожь, а потом пелену под глазами. Привычный запах хлорки теперь вызывал тошноту. Ремни на конечностях теперь придавливали к поверхности всё ещё холодного стола, волосы неприятно щекотали спину.

Пик. Пик. Пик.

Ампула треснула об медицинское металлическое судно.

— Ну и пульс... — бормочет черноволосый доктор, наклоняясь ко мне и держа шприц недалеко от моей связанной кисти. — Побледнела. Ничего, я вколю тебе хорошую дозу, и ты уснёшь как котёнок, который перепил молока.

— Стойте! — мой голос будто бы сам по себе решил заявить о своём существовании. Похоже, доктор тоже не ожидал такого порыва, хоть и был подсознательно готов к подобной дерзости. Его недовольный прищур на секунду сбил с толку, но я продолжила:

— Я-я прекрасно понимаю, где нахожусь, вы правы, — мои глаза стараются не смотреть на него или шприц, но это получается с трудом. Из-за паники мне тяжелее говорить, но язык двигался сам, будто бы выражая желание пожить хотя бы ещё пару секунд. — Н-наверное, это операционная в больнице, а может, и ваш подвал где-то на краю города, но...

— Достаточно. Мне всё равно, осознаёшь ты, где находишься, или нет. Тебе уже не нужно ни о чём думать. Вообще.

Голос доктора прозвучал резко, почти так же разговаривают врачи в психбольницах с буйными пациентами. Внутри всё сжалось. Не столько от паники, сколько от обиды, что я не могу его переубедить. Печень — это не смертельно, инвалидность можно пережить, купить себе похожую, а может, она и вовсе отрастёт, как в древнегреческих мифах о провинившихся божествах, но сейчас мне было вовсе не до этого.

— Пожалуйста! — я почти вскрикиваю, но пытаюсь держать себя в руках, видя его недовольство и снова вздрагивающую руку со шприцем. — У меня три неполных курса по патологической анатомии, я знаю медицину ещё со школы...

Я сглотнула, пытаясь втянуть слёзы обратно в глаза. Мозг быстро набрасывал аргументы. Умолять маньяка о чём-либо было бы глупо. Такие люди вне правил морали, а значит, им наплевать на людей. Я сама глушила многие чувства по типу стыда, чтобы смотреть на мужские манекены, не отвлекаясь на собственные мысли, или чувство жалости, которое умерло во мне с первой мёртвой тушкой животного.

В голове появилась отвратительная идея, подкреплённая упрёками матери о работе. Если это мой последний шанс, пусть даже такой убогий, как моя жизнь, я не смогу его упустить.

Он всё ещё стоит со шприцем. Не могу сказать, надоела ли я ему или он просто злится.

— Я могу помочь! Даже если это просто уборка или стерилизация! Всё что угодно! Пожалуйста...

Кажется, я исчерпала собственную душу. Я даже не понимаю, что говорю. Работать с убийцей, рисковать быть пойманной с ним за содеянное... Почти как брачный договор в самой извращённой его форме. Доведи любую непристойность до её крайней степени — и к ней уже не будут применены критерии морали. Наверное, так появился брак? А за ним последовали криминальные услуги и прочее?

Слёзы текли из моих глаз.

Не знаю, сколько времени прошло, но, кажется, он задумался. Я видела его затылок. Наконец смогла увидеть цвет потолков и стен. Тёмно-зелёные, как обои моего отца в охотничьем домике, только чучел не хватает. Мысленно я нарисовала голову зайца и косули на плитках операционной. Шприц лежал где-то на столе рядом со мной, но не касался моей кожи.

Так странно.

— Ты не понимаешь, о чём просишь, девочка.

Он покачивает головой, кажется, улыбаясь уголком губ.

— На всё согласна, говоришь?

— М-мгм.

Какое-то время он хитро смотрит на меня. Но затем его интерес снова пропадает.

Шприц с грохотом падает в железное судно.

Он наклоняется, упираясь локтями в холодный стол и немного задевая мои волосы. Вернее полностью ставя на них свои локти.

— Ладно. Будешь моим ассистентом и санитаром. Уборка, сложные операции с зажимами, ведение бюрократии и сопоставление клиентских данных с донорскими — теперь твоя задача. Справишься — хорошо. Не справишься — мы вернёмся к разговору на этом столе, с которого начали. Мы договорились, мисс Кариу?

Мои глаза мелко задрожали, ресницы копили влагу, но стало гораздо легче. Как будто бы по венам пускали тяжелый наркотик долгое время, а теперь там льётся собственная кровь.

— Да... договорились...

Я поёрзала на столе. Прохладная поверхность была уже не так неприятна, сколько собственный холодный пот под ней. И что теперь? Не злить его? А может, он просто врал мне, чтобы увидеть мою реакцию?

Доктор отстегнул ремни на моих конечностях. Только сейчас я заметила, что он даже не надевал перчаток.

Я села на столе, прижав лёгкую ткань к собственной груди и смотря в колени. Боже, кем-кем, а соучастницей я никогда не мечтала быть.

На мои плечи был небрежно накинут белый халат. Так небрежно, что сначала я его и не заметила. Заметила только тогда, когда он вытащил мои волосы из-под халата. Представляю, как я сейчас выгляжу.

— Я принесу тебе одежду. Старайся не разочаровать меня. Я не потерплю побег в первые же секунды твоего пребывания здесь.

Он отошёл от меня, большая тень, накрывающая меня, исчезла вместе с приглушённым запахом мужского одеколона и сигарет.

Чирк.

Карманная зажигалка зажгла сигарету между его пальцами. В моих глазницах отразился этот слабый огонёк. Курит, хотя к работе даже не притронулся. Узнаю своих однокурсников.

— Подождите... Как вас...Как я могу к вам обращаться?

Мужчина едва повёл ухом, но у входа остановился, поймав мой вопрос в собственном сознании как надоедливую муху.

— Моримото Рю. Просто по фамилии.

Он ушёл. Дверь слабо хлопнула за ним, а я так и сидела на холодной железяке. Пряди беспомощно тянулись к полу, а моя надежда на нормальное будущее выпрыгнула в воображаемое окно, оставив только воображаемые черепа на стене и привычный запах хлорки.Интересно, его череп будет красивым?