Глава 5 — Падение Крепости

Калебриан: Ворота Изнутри

Воздух на стене Вечного Барьера был густым и тяжёлым, словно пропитанным свинцовой пылью предчувствия. Калебриан стоял на своём посту, его худое тело, облачённое в мифриловые доспехи, казалось невесомым под напором ветра, который сегодня приносил с собой не запах дождя или сосен, а едва уловимый, но неумолимо растущий гул. Гул тысячи шагов. Гул ярости. Гул Громовой Поступи.

Он смотрел вниз, на узкую полоску нейтральной территории между внешней стеной и внутренними воротами Черного Шпиля — последним рубежом, отделявшим эльфийский квартал от кипящего котла Нижнего города. И он видел, как этот котёл переполняется и изливается через край. Тёмная река тел, клыков, когтей и стали катилась по улицам, сметая на своём пути немногочисленные заслоны городской стражи. Но это было ожидаемо. Этого он боялся меньше.

Его взгляд, отточенный ведами, выхватывал иное. На стенах самого Черного Шпиля — тех самых, что должны были быть неприступными — мелькали тени. Быстрые, целенаправленные. Не эльфы. И не варги, штурмующие снаружи. Его сердце, древнее и уставшее, сжалось в ледяной ком. Он знал этих людей. Это были горожане. Слуги, торговцы, ремесленники. Те, кто поколениями жил бок о бок с эльфами, пользуясь их милостями и покровительством. И теперь они были здесь, на стенах, и их движения были слишком уверенными, слишком знающими.

— Они научились, — прошептал Калебриан, и его голос был похож на скрип старого дерева. — Не штурмовать стены. А открывать их изнутри. Предательством. И мы сами дали им ключи.

Он обернулся к небольшому отряду стражников, стоявшему за ним. Молодые эльфы. Их лица были бледны, но в глазах горел огонь — тот самый, что горел у него самого четыреста лет назад, перед битвой с Тьмой. Огонь веры в свою непобедимость.

— Комендант! — один из них, юный воин с глазами цвета весеннего неба, сделал шаг вперёд. — Они идут! Мы сомкнём ряды у ворот! Мы…

— Нет, — перебил его Калебриан, и его слово прозвучало с такой окончательностью, что юноша замер. — Сомкнуть ряды здесь. На стене.

— Но… ворота? Они прорвутся!

— Ворота, — Калебриан посмотрел на массивные, украшенные серебряной вязью створы Черного Шпиля, — уже открыты.

Он не успел договорить. Сначала раздался оглушительный, разрывающий барабанные перепонки грохот. Не снаружи. Изнутри. Основание башни, в которой находился механизм ворот, вздрогнуло, и из-под её основания вырвался сноп ослепительного бело-оранжевого пламени. Камни, веками составлявшие единое целое, взлетели в воздух, как пылинки. Взрывной волной снесло несколько бойниц, и стоявшие рядом стражи были разорваны в клочья.

Калебриан устоял, как древний дуб под ураганом. Он видел, как массивные засовы, толщиной в его руку, переломились пополам. Видел, как створки ворот, лишённые опоры, с оглушительным скрежетом стали заваливаться внутрь. И за ними, в клубах пыли и дыма, уже виднелись фигуры. Фигуры тех, кого они считали своими. Предателей. И за их спинами — ревущая, дикая толпа варгов, хлынувшая в сердце эльфийского квартала.

— Прощай, Верония, — произнёс Калебриан, и в его голосе не было ни страха, ни отчаяния. Лишь горькая, давно ожидаемая ясность. — Ты была красивой иллюзией. Но иллюзиям не место в этом мире.

Он обнажил свой клинок — длинный, изящный, но отточенный до бритвенной остроты. Он не был магом. Его сила всегда была в этом клинке и в воле, что направляла его.

— Сомкнуть строй! — его голос, внезапно обретший силу далёкой молодости, прорезал хаос. — За мной! За Сильванаар! Ни шагу назад!

Он не стал спускаться к воротам. Это было бы бессмысленно. Вместо этого он повёл своих воинов вдоль стены, навстречу первой волне варгов, которые уже карабкались по обломкам башни, пытаясь захватить контроль над самим Барьером. Бой был коротким, яростным и беспощадным. Калебриан двигался с грацией смерча, его клинок выписывал в воздухе смертоносные дуги, оставляя за собой шлейф из кровавого тумана. Он был стар. Но он был эльфом. И каждый удар его меча был воплощением тысячелетней традиции войны.

Но их было слишком много. Волна за волной. Молодые стражи падали один за другим, их светлые доспехи заливались тёмной кровью. Калебриан оставался один, окружённый грубыми, дышащими яростью фигурами. Он видел их глаза. Он видел не зверей. Он видел отчаяние. И голод. И ту самую ярость, что когда-то спасла его народ от Тьмы. Ирония судьбы была горькой, как полынь.

Один из варгов, огромный медведь с окровавленным топором, ринулся на него. Калебриан парировал удар, но сила его была на исходе. Второй удар, сбоку, он уже не успел отразить. Острая боль, холодная и жгучая одновременно, пронзила его бок. Он пошатнулся. Ещё один удар сзади — и он почувствовал, как его доспех прогибается, а рёбра с хрустом ломаются.

Калебриан упал на колени. Его клинок выскользнул из ослабевших пальцев и с тихим звоном упал на камень. Он поднял голову. Перед ним стоял молодой тигр, его золотистые глаза горели смесью ярости и странного испуга. Калебриан посмотрел на него. Он не видел врага. Он видел того самого мальчика, что когда-то стоял на стене и смотрел на поле боя с Тьмой.

— Щит… — прошептал старый комендант, и кровь выступила у него на губах. — Щит… который мы… вам дали…

Он не договорил. Клинок тигра молнией опустился на его шею. Последнее, что увидел Калебриан, было небо над Веронией — всё такое же чистое и безразличное. И он подумал, что, возможно, это и есть единственная истина в этом мире.

Иггрен: Лик Войны

Ад имел запах. Сладковато-приторный запах горелого мяса, смешанный с медной вонью крови, едким дымом и испарениями тысяч потных, яростных тел. Иггрен бежал в этой адской какофонии, его ноги сами несли его вперёд, а разум отчаянно пытался отгородиться от того, что творилось вокруг. Его волчье сердце бешено колотилось в груди, но не от боевого задора, а от животного, всепоглощающего ужаса.

Он видел, как падают ворота Черного Шпиля. Не от тарана, не от магии, а от взрыва изнутри. И это было страшнее любого штурма. Это было похоже на то, как тело внезапно восстаёт против самого себя, разрывая свои же внутренности.

— Вперёд! За Ульфриком! — ревел кто-то рядом, и толпа, как прилив, понесла его через пролом.

То, что открылось его глазам за стенами, не было раем, каким его представляли вожди. Это был кошмар. Узкие, изящные улицы эльфийского квартала превратились в смертельные ловушки. Сверху, с башен и балконов, лился дождь из эльфийских стрел — точных, безжалостных, каждая находила свою цель. Но этот дождь тонул в ревущем океане ярости, что вливался в квартал.

Иггрен видел, как его соплеменники врывались в дома. Он слышал не боевые кличи, а дикие, победные рёвы. Слышал звон разбиваемой утвари, треск ломаемой мебели. И крики. Высокие, чистые, полные ужаса и непонимания крики эльфов. Тех, кто никогда не знал страха. Тех, кто считал себя бессмертными.

— Это не освобождение, — прошептал он, спотыкаясь о тело старого эльфа-ремесленника, лежавшее в луже крови перед его же мастерской. — Это резня. Мы становимся теми, кого мы ненавидим.

Он видел, как двое молодых волков тащили за волосы эльфийку. Её лицо было искажено ужасом, одежда порвана. Иггрен замер, его лапа инстинктивно потянулась к мечу. Но он не двинулся с места. Что он мог сделать? Один против сотен? Он был всего лишь винтиком в этой мясорубке. Голосом разума, который никто не хотел слышать.

— Иггрен!

Он обернулся. Сквозь толпу к нему пробивался Рорик. Его доспехи были забрызганы кровью, в золотистых глазах горел тот самый огонь, которого Иггрен так боялся — огонь слепой, уничтожающей ярости. За ним следовала небольшая, но сплочённая группа воинов клана Огненных Полос.

— Дворец! — крикнул Рорик, его голос был хриплым от напряжения. — Мы прорываемся ко дворцу! Отец приказал! Идёшь с нами?

Иггрен посмотрел на друга. На того, с кем они делили хлеб и выпивку, с кем мечтали о чём-то большем. Теперь перед ним стоял не его друг. Перед ним стоял воин. Орудие войны. И в его глазах не было места ни сомнениям, ни жалости.

— Рорик… — начал Иггрен, но слова застряли у него в горле. Что он мог сказать? «Давай остановимся?» Слишком поздно. «Это безумие?» Безумие уже стало новой реальностью.

— Идёшь? — повторил Рорик, и в его тоне сквозила нетерпимость.

Иггрен окинул взглядом горящие улицы, залитые кровью мостовые, искажённые яростью лица своих сородичей. Он был частью этого. Бежать было некуда. Остаться здесь — значило стать либо жертвой эльфийских стрел, либо свидетелем ещё больших ужасов.

Он молча кивнул, сжимая рукоять своего меча так, что пальцы занемели. Он не шёл за идеалом. Не шёл за будущим. Он шёл потому, что идти было легче, чем оставаться и видеть. Он шёл за своим другом в самое пекло, чувствуя, как с каждым шагом его собственная душа покрывается той самой грязью и кровью, что залила улицы Веронии.

— Я с тобой, — хрипло сказал он.

Рорик коротко кивнул, развернулся и, подняв окровавленный клинок, ринулся вперёд, к сияющим на холме шпилям дворца Элианандера. Иггрен последовал за ним, чувствуя, как моральная пропасть, отделяющая его от друга, становится всё шире и глубже. Он шёл навстречу войне, и он уже знал — каким бы ни был её исход, он проиграет. Проиграет в ней себя.