Глава 2 — Лик Идеала

Иггрен: Благоговение Тигра

Таверна «Медвежья Лапа» была тем местом, где заканчивались законы Веронии и начинались негласные правила улиц. Воздух здесь был густым и тяжёлым, спрессованным из дыма дешёвых сигар, пара жирной пищи, пота множества тел и перегара крепкого, горького эля. Смех, грубый и раскатистый, боролся с грохотом кулаков по столам и звеном кружек. Здесь, в этом подвальном помещении с низкими, закопчёнными балками, собирались те, кому не было места на освещённых эльфийскими фонарях улицах Верхнего города — солдаты удачи, грузчики с доков, подмастерья из кузниц и просто те, кто искал забвения на дне кружки.

Иггрен сидел в своём обычном углу, спиной к стене, откуда ему был виден и вход, и вся зала. Эта привычка — занимать такую позицию — была выработана годами жизни в городе, где доверять следовало лишь собственным когтям и зрению. Он был варгом-волком, его шерсть, короткая и жёсткая, имела грязновато-серый оттенок, а на морде, пересекая левый глаз, шёл старый шрам — подарок от эльфийского клинка во время одной из пограничных стычек. Его глаза, жёлтые и умные, с постоянной примесью циничной усталости, медленно скользили по собравшимся, отмечая знакомые лица, оценивая потенциальные угрозы. На нём был поношенный кожаный дублёт, на груди — потёртая, но прочная кираса из закалённой стали. Он был голосом разума в стае Рорика, и сегодня его внутренний голос шептал, что вечер обещает быть непростым.

Рорик сидел напротив, упираясь мощными лапами в стол. Его тигриная стать, рыжевато-чёрная шкура и золотистые глаза выделяли его даже в этой разношёрстной толпе. Он был седьмым сыном Ульфрика, и в его осанке, в развороте плеч читалась породистость и та врождённая уверенность, что даётся лишь тем, кто с рождения знает о своей силе. Но сегодня эта уверенность была подорвана. Он уже успел опустошить несколько кружек крепкого медовуха, и алкогольный жар разгорячил его кровь. Его уши, с чёрными кисточками, нервно подрагивали, а хвост бил по ножке стола с глухим, раздражённым стуком.

— Слушай, Иггрен, — его голос, обычно звучный и уверенный, сейчас был хриплым и срывался на низкое рычание. — Ты ведь помнишь ту историю? Про королевство Ящериц? Про ту… пленницу.

Иггрен медленно отпил из своей кружки. Эль был горьким, как правда.

— Помню, — коротко кивнул он. — Ты рассказывал. Эльфийка.

— Да не просто эльфийка! — Рорик ударил ладонью по столу, и кружки подпрыгнули. Несколько ближайших посетителей обернулись, но, узнав сына вождя, поспешно отвели взгляды. — Их там было несколько. В клетках, на потеху толпе. Одну… одну я запомнил. Особенно.

Он замолчал, уставившись в темноту эля в своей кружке, словно пытаясь разглядеть в ней то прошлое.

— Её привезли недавно. Может, месяц, может, год… для них, для эльфов, что год, что день? — он с силой сжал кружку, и костяшки на его пальцах побелели. — Её пытали. Не для информации. Для забавы. Чтобы сломать. Годы, Иггрен, возможно, десятилетия… а может, и столетия унижений и боли.

Иггрен молча слушал, его волчье лицо не выражало никаких эмоций, но внутри всё сжималось. Он знал, к чему ведёт этот разговор. Он видел этот взгляд у Рорика и раньше — странную смесь одержимости и благоговения, которая не сулила ничего хорошего.

— И что же? — спросил Иггрен, стараясь, чтобы его голос звучал нейтрально. — Она сломалась? Умоляла о пощаде?

Рорик резко поднял на него взгляд, и в его золотых глазах вспыхнул настоящий огонь.

— Нет! — прорычал он так громко, что даже грохот в таверне на мгновение стих. — Вот в том-то и дело! Никакие надругательства, никакие истязания не смогли уменьшить её… её красоты. Её сущности. Она выглядела… божественно. Её кожа была бледной, как лунный свет, волосы — серебряными, будто вытканными из тумана. А её глаза… — он замолкает, подбирая слова, и его собственный взгляд становится отрешённым, — её глаза были огромными, цвета весенней листвы, и в них не было ни страха, ни ненависти. Они были обращены внутрь себя. Будто этот мир, её мучители, боль… всё это была ничтожная пыль, и ей не было до этого никакого дела. Она была несломленной. Абсолютно. Непоколебимой.

Иггрен смотрел на друга и видел в его глазах не похоть, не жажду обладания в привычном, зверином смысле. Он видел нечто иное, куда более опасное — благоговение. Рорик смотрел на ту пленницу, как жрец на статую божества. И это было страшнее любой животной страсти. Желание можно утолить, страсть — остудить. Но что делать с благоговением? С этой жаждой идеала, который невозможно достичь, но от которого невозможно отказаться?

— Рорик, — тихо, но твёрдо сказал Иггрен, наклоняясь через стол. — Это всего лишь пленница. Эльфийка. Одна из тех, чьи сородичи смотрят на нас сверху вниз, как на грязь. Их красота — это обманка, ширма, за которой скрывается ледяное высокомерие и уверенность в своём превосходстве. Ты видишь в ней нечто большее, потому что хочешь видеть. Ты ищешь оправдание чему-то, что не должно иметь места.

— Ты ничего не понимаешь! — Рорик отшвырнул кружку, и та с грохотом покатилась по полу. — Ты, как и все! Видишь только шерсть, клыки и когти! Ты не понимаешь, что может быть что-то выше этого! Что-то чистое, прекрасное, нетленное! Она — доказательство того, что мы, наши души… что они могут стремиться к чему-то большему, чем просто еда, сон и драка!

— К чему? — Иггрен не отступал, его голос стал жёстким, как сталь. — К тому, чтобы стать такими, как они? Холодными, бесплотными, живущими в своих башнях из слоновой кости? Мы — варги, Рорик. Наша сила в нашей плоти, в нашей крови, в нашей ярости! Твоя отец…

— Мой отец видит только землю и ресурсы! — перебил его Рорик, и в его голосе прозвучала горечь. — Он мыслит категориями выживания. А я… я хочу жить, Иггрен! Не просто дышать и размножаться, а жить, зная, что в этом мире есть нечто, ради чего стоит сражаться. Нечто прекрасное.

Иггрен откинулся на спинку скамьи, чувствуя, как тяжёлая, неприятная уверенность оседает у него в желудке. Он смотрел на разгорячённое, прекрасное в своей звериной силе лицо друга и видел в нём не будущего воина, а фанатика. Человека, который готов сжечь весь мир, чтобы хоть на мгновение прикоснуться к своему идеалу. И он, Иггрен, был бессилен что-либо изменить. Он мог лишь смотреть и ждать, когда эта искра воспламенит сухую траву, в которую Ульфрик уже давно подложил фитиль.

— Я видел в его глазах не похоть, а благоговение, — прошептал Иггрен сам себе, когда Рорик, мрачный и опьянённый своими мыслями, уставился в пространство. — И это было страшнее любого гнева или желания. Он смотрел на неё, как жрец на статую божества. И божества эти, как известно, требуют жертв.

Он допил своё пиво, ощущая его горький привкус на языке. Привкус надвигающейся беды.

Анастасиэль: Книжные Грезы

Воздух в личных покоях Амариэлиэль был иным. Он был наполнен тонкими, изысканными ароматами — сушёных лепестков лунного лотоса в фарфоровых вазах, дорогого пергамента, воска для полировки дерева и едва уловимого, сладковатого запаса самой юной эльфийки. Свет сюда проникал не напрямую, а через высокие, арочные окна, затянутые тончайшим шёлком, который рассеивал солнечные лучи, наполняя комнату мягким, сияющим маревом.

Анастасиэль стояла у одной из резных колонн, её руки были скрещены на груди, а взгляд, спокойный и всевидящий, был прикован к своей госпоже. Анастасиэль была старше, много старше. Её лицо, хотя и сохранило эльфийскую утончённость, было отмечено печатью прожитых веков — у уголков глаз легла лёгкая сеть морщинок, а в глазах цвета тёмного янтаря жила глубокая, неизбывная усталость. Её серебристые волосы были убраны в строгую, но изящную причёску, а простое платье из серого шелка подчёркивало её статус служанки, пусть и доверенной, почти подруги.

Амариэлиэль сидела на широком подоконнике, поджав под себя ноги, и была полностью поглощена книгой в сафьяновом переплёте с золочёным тиснением. Её хрупкая, почти невесомая фигура казалась ещё меньше в потоках рассеянного света. Её собственные волосы, цвета жидкого лунного серебра, струились по плечам и спине, словно водопад. Лицо её было образцом эльфийской, несколько отстранённой красоты — большие, широко распахнутые изумрудные глаза, прямой нос, маленький, изящный рот. Сейчас это лицо было одухотворено. Она жила не здесь, не в своей комнате, а в мире, созданном чернилами и фантазией автора.

— Слушай, Анастасиэль, — вдруг воскликнула она, не отрывая взгляда от страницы. Её голос был звонким, как перезвон хрустальных колокольчиков. — «И принц Тар-Алиндор пал на колени перед ней, и признался в любви, что пылала в его сердце ярче тысячи солнц! А она… а она протянула ему руку, и в её глазах сияли слёзы счастья!».

Анастасиэль позволила себе лёгкую, едва заметную улыбку.

— Очень романтично, госпожа. Но, если память не изменяет мне, в прошлой главе этот самый принц пытался заточить её в башню, чтобы заполучить магический артефакт.

— О, это ничего не значит! — Амариэлиэль захлопнула книгу и прижала её к груди, её глаза сияли восторгом. — Это была лишь проверка! Испытание для их чувств! Разве ты не понимаешь? Истинная любовь способна преодолеть любые преграды! Изменить любое сердце!

«О, дитя моё, — подумала Анастасиэль с внезапной, острой жалостью. — Ты ищешь в книгах то, чего нет в этой жестокой жизни. Ты жаждешь страсти, опасности, великого чувства… и не понимаешь, что за стенами нашего сада опасность реальна, груба и уродлива. Она не носит масок коварных принцев. Она пахнет потом, кровью и имеет клыки и когти».

— Жизнь, госпожа, редко следует канонам романов, — осторожно заметила она вслух. — И чувства, увы, не всегда способны изменить то, что диктуется разумом, долгом или… природой.

Амариэлиэль вздохнула, и её восторг немного угас. Она отложила книгу и подошла к балкону, выходящему в их частный сад. Сад был небольшим оазисом эльфийской культуры в сердце Веронии — с идеально подстриженными кустами, серебристыми лунными прудами и деревьями, чьи листья отливали перламутром. За его оградой шумел, жил своей жизнью Нижний город, но здесь, за высокими стенами, царила иллюзия безмятежности.

— Иногда мне кажется, что я заточена здесь, — тихо сказала Амариэлиэль, глядя на сад. — Как принцесса в башне. Всё вокруг такое… предсказуемое. Размеренное. Отец вечно на советах, мать — в своих молитвах. Леонардос… — она поморщила свой изящный нос, — Леонардос говорит только о долге, чести и о том, какую угрозу представляют эти… варги. Мне же хочется чего-то настоящего. Яркого. Как в книгах.

Анастасиэль молча наблюдала за ней. Она служила в этом доме с тех пор, как Амариэлиэль была совсем ребёнком, эльфийским младенцем, проводящим десятилетия в беззаботных играх. Она видела, как росла её наивность, подпитываемая романами и уединённой жизнью. И эта наивность, эта незамутнённость, пугала её куда больше, чем открытая ксенофобия Леонардоса.

Внезапно Анастасиэль насторожилась. Её уши, не такие острые, как у зверолюдов, но всё же много более чуткие, чем у людей, уловили некий звук. Шёпот. Глухой, сиплый, явно не принадлежащий эльфу. Он доносился из сада, из-за густой куртины сияющих папоротников.

Амариэлиэль, казалось, тоже что-то услышала. Она наклонила голову, и на её лице появилось не испуг, а любопытство, смешанное с тем самым ожиданием чуда, которое она черпала из своих книг.

— Ты слышала? — прошептала она, поворачиваясь к Анастасиэль с сияющими глазами.

Анастасиэль сделала шаг вперёд, стараясь разглядеть что-то в сгущающихся сумерках сада. Её сердце, привыкшее к размеренному ритму веков, вдруг забилось чаще. Она видела, как Амариэлиэль, поддавшись порыву, сделала шаг к балконной двери.

— Госпожа, — строго сказала Анастасиэль, и в её голосе прозвучала такая непривычная твёрдость, что Амариэлиэль замерла. — Не стоит. Вернись внутрь.

— Но…

— Это приказ, Амариэлиэль, — сказала Анастасиэль, и впервые за долгие годы использовала своё формальное право старшей служанки.

Амариэлиэль, удивлённая, но послушная, медленно отступила от балкона. Однако её взгляд всё ещё был полон не страха, а тайного, запретного возбуждения.

Анастасиэль подошла к самому краю балкона, всматриваясь в темноту сада. Шёпот стих. Но она знала — кто-то был там. Кто-то чужой. И этот кто-то смотрел на их окна. На Амариэлиэль.

«Она ищет в книгах страсть и опасность, — с горечью подумала Анастасиэль, сжимая холодные перила балкона. — И не понимает, что настоящая опасность уже здесь. Она уродлива и пахнет зверем. И она не принесёт ей ничего, кроме горя и крови».

Она должна была доложить лорду Элианандеру. Немедленно. Но что она скажет? Что слышала шёпот в саду? Лорд, вечно занятый политическими играми и попытками удержать хрупкий мир, скорее всего, отмахнётся от этого как от выдумки впечатлительной служанки. А если он и примет меры, это лишь усилит напряжение, которое и без того висит в воздухе.

Анастасиэль приняла решение. Пока что — молчать. Наблюдать. Она не могла уберечь свою госпожу от мира, но она могла попытаться уберечь её от этой одной, конкретной ночи. От этой искры, которая, как она чувствовала, могла спалить всё дотла.

— Пойдём, госпожа, — мягко сказала она, поворачиваясь к Амариэлиэль. — Уже поздно. Пора готовиться ко сну. Завтра… завтра будет новый день.

Но в её собственном сердце не было веры в эти слова. Она чувствовала, что этот день, этот вечер, этот тихий шёпот в саду — это начало конца. Конца той иллюзии, в которой жила её юная госпожа. И, возможно, конца самой Веронии.