Глава 198 — Побочная история. Тайное послание (3)

А ещё у Дешеро было ни много ни мало четыре младших сестры.

В моей памяти до сих пор жил семейный снимок, который я видела мельком несколько лет назад: там, тесно прижавшись друг к другу, ярко улыбались девчушки, как две капли воды похожие на него. Может, поэтому письма, приходившие Дешеро, всегда были заметно пухлыми.

— У твоих сестёр, похоже, накопилось много новостей. О чём они там пишут, что конверт такой толстый?

— Посмотрим... В этот раз много вопросов об уравнении Эгиты-Брушеля.

— ...О каком ещё уравнении?

— Об уравнении Эгиты-Брушеля.

— ...

— Хотите объясню теорию?

— Нет. Что-то у меня живот прихватило.

— Ваша боль в животе всегда так своевременна, Андерт.

Маркиз Кальфенвебер был из тех, кто к моменту прибытия почты выскакивал из палатки быстрее всех, «быстро и дерзко», не так, как прочие.

Насколько я слышала, у него было двое детей, и один из них каждый год был главным зачинщиком шумных скандалов.

Что же за письма такие ему присылали, раз каждый раз поднимался переполох? Ничего особенного. Просто мужчины реагировали на них до крайности по-детски.

— О-о, маркиз! Так кому же в этом году симпатизирует прелестная юная леди Кальфенвебер?

— Нет ли упоминаний о прямой мышце живота? А о передней зубчатой?

Та озорная барышня, была ли она старшей или младшей, но точно женщина, своими вопросами вроде «кто самый красивый рыцарь?», «кто самый сильный неженатый мужчина?», «у какого рыцаря самые крепкие бёдра?» вызывала переполох во всём подразделении.

Солдаты, истосковавшиеся по женской любви, всегда со всей серьёзностью подходили к этим пустяковым спорам. Они изо всех сил старались блеснуть своим суровым обаянием, надеясь, что именно их имена маркиз Кальфенвебер черкнёт в ответном письме.

К слову, победителями в этой многолетней буре поочерёдно становились Рафаэль, герцог Беркли-Грейтон и юный виконт Лагфюртен. Интересно, какой переполох случится в этом году?

Рафаэль тоже неизменно получал письма.

Писала его мать, и, читая их, Рафаэль всегда озарялся спокойной, умиротворённой улыбкой.

Мать Рафаэля обладала поразительной жизненной силой: потеряв мужа на войне и отправив сына на фронт, она стойко продолжала трудиться и молиться.

Говорят, она жила, заботясь не только о себе, но и о соседях, чтобы не быть постыдной матерью для сына, которого почитали как героя.

Её добрые дела со временем дошли до ушей братьев Наташи и принесли значимые плоды: был основан лагерь для беженцев с окраин империи, которыми часто пренебрегали в столице.

Слушая эти новости, невольно думаешь, что ребёнок — это зеркало родителей. Легко понять, откуда взялась непоколебимая прямота и твёрдость духа Рафаэля.

Конечно, не у всех солдат были семьи или родственники.

Немало было и тех, кто не получал писем. Однако перед ними обычно скапливались горы подарков, которых было столько, что хоть отбавляй.

Все вещи определённого веса, приложенные к письмам, распределялись между ними. Разумеется, это были сладости вроде шоколада, конфет и желе, которые на войне ценились дороже противовоспалительных средств, а также табак, газеты и прочие мелочи.

Хоть армия и является уменьшенной копией общества, где в одном котле варятся и подонки, и святые, когда вместе проходишь через жизнь и смерть, волей-неволей копится то, что называют «побратимскими узами». Благодаря этой скромной делёжке в отряде устраивалось нечто вроде пиршества.

Почему-то мне такие моменты всегда казались незаслуженными, да и моя собственная тень, находящаяся среди них, выглядела ужасно чужеродно.

Как ни старайся вписаться, пустота внутри только растёт.

Всё-таки в такие дни лучше быть одной. Как сейчас.

Я вышла на безлюдный пустырь и легла прямо в грязь, смешанную со снегом. Подмёрзшая от холода жижа на ощупь была странной. Словно... мороженое.

— Наш юный герой сидит с таким жалким видом, точно пёс под дождём. Ждёшь хозяина, который тебя приютит?

Внезапно надо мной легла чёрная тень.

Ну и тайминг. Я вяло приподнялась и встретилась взглядом с тем, кто занял место рядом. На безупречном, без единой складки мундире остался след от липкой грязи, и во мне шевельнулось мимолётное чувство вины.

— А если скажу «да», вы лично меня подберёте?

— Разумеется. Положу на шёлковый диван, буду гладить и петь колыбельные.

— Шёлк мне ни к чему, лучше раздобудьте мне шахту с очищающими камнями, ваша светлость. Остаток жизни проведу не солдатом, а шахтёром, там и умру.

— А ты всё так же дерзок. Хотел приласкать щеночка, а, похоже, рискую разорить целую семью.

Святому Мечу писем не присылали. Учитывая, что у него не было кровной родни, в этом не было ничего удивительного.

Командиру уровня Святого Меча полагалось бы получить хотя бы письмо с золотой печатью — знак тёплого поощрения и заботы от императора, но, судя по тому, что вестей не было, он наотрез отказывался от подобных знаков внимания.

Впрочем, передавать императорскую печать через «тайное послание» — затея опасная. Могла произойти утечка военных секретов.

Спутник скользнул взглядом по моей руке и как бы невзначай спросил:

— Как рука?

— Да почти зажила. Благодаря вам, возможность «угомониться» проплыла мимо.

Святой Меч сразу уловил колкость в моём ответе.

— Не стоит расстраиваться. Времени ещё предостаточно.

Какого времени? Времени, чтобы всё-таки сделать меня калекой?

Зная, что Святой Меч не из тех, кто бросает слова на ветер, я поспешно сменила тему:

— Ваша светлость... А вы не собираетесь жениться?

Ему бы поскорее обзавестись семьёй и стать тем, кому приходят письма, чтобы нам не приходилось в такие дни уныло сидеть вдвоём.

— Ты иногда задаёшь вопиюще дерзкие вопросы без всякого предупреждения.

— Прошу прощения. Мне показалось, что предупреждение не сделает вопрос менее дерзким.

Даже когда бушует война, рождаются дети.

Ребёнок мог быть как плодом любви, так и результатом политического соглашения.

Хотя титул герцога Беркли-Грейтона не наследовался по крови, Святой Меч благодаря своим заслугам владел обширными личными поместьями, богатством и, собственно, титулом. Всё это стоило бы передать наследнику.

— Сейчас я об этом не помышляю.

— Почему?

— Если мой ребёнок родится никчёмным, это будет слишком разочаровывающе.

Ха. От такого неожиданного довода у меня даже рот приоткрылся.

— Ваша светлость... вы всегда находите способ меня удивить.

Святой Меч лишь посмотрел на меня взглядом, в котором читалось: «И чего ты удивляешься таким пустякам?», но ничего не ответил.

— Если позволите, могу я спросить ещё об одном?

— Если это не касается моей личной жизни.

— Как сделать так, чтобы «открылись глаза»?

Казалось, он мгновенно понял скрытый смысл моего вопроса. Святой Меч тихо вздохнул, медленно моргнул и заговорил:

— Сэр Андерт. Веришь ли ты, что лишения и невзгоды закаляют человека?

— Да, пожалуй.

— Значит, «закалять» — это то же самое, что «ломать». Согласен?

— Согласен.

— Лишения и невзгоды ломают людей. Бывают те, кто рушится безвозвратно и живёт лишь потому, что не может умереть, но кто-то поднимает своё изломанное тело ради одной лишь цели — защитить. Семью, будущее, убеждения или самого себя... Тот момент, когда открываются глаза и слух — это эволюция, происходящая в процессе этой борьбы.

Я вспомнила Рафаэля, который лежал в опавших листьях, словно мёртвый.

«И это был процесс эволюции?»

Он выглядел так, будто просто умирал. Да уж, эволюция воина — штука пугающая.

— С другой стороны, это можно назвать отчаянным рывком слабого существа. Существа, мечущегося в муках среди лишений... Словно крохотная свеча на ветру.

— Вы хотите сказать, что только слабый может стать сильным?

— Именно так. Ведь эволюция — это исконная привилегия слабых.