Глава 1 — Сон под звёздами

Харуто едва не ударился лбом о парту, когда голос Мори врезался в его полусонное сознание, словно нож в масло.

— Кадзима! — Указка учителя грохнула по столу, заставляя вздрогнуть даже тех, кто не спал. — Ты и во сне позоришь отца?

Класс загрохотал смехом. Харуто медленно поднял голову, чувствуя, как скулы горят от ярости. В руке он всё ещё сжимал учебник, раскрытый на странице с детским рисунком — схемой созвездия Ориона, которую когда-то начертил отец. «Всё, что от тебя осталось», — подумал он, с силой захлопывая книгу.

Сон вернулся к нему позже, когда он, пригнувшись от ветра, бежал за отцовской спиной по мокрому асфальту. Часы в руке отца мерно тикали, пока гудок грузовика не разорвал тишину. Харуто проснулся с дрожью в пальцах, всё ещё слыша звон разбитого стекла. На столе перед ним лежали те же карманные часы — стрелки навсегда застыли на 23:07.

Телефон затрясся в кармане. Сообщение от матери: «Сакура в больнице. Приступ. Приходи после работы». Харуто стиснул зубы, представляя, как Мори сейчас усмехается, глядя ему вслед.

— Опоздаю на час, — пробормотал он в трубку, выходя на улицу. Осенний воздух обжёг лёгкие. «Вычтите из зарплаты. Вычтите всё. Мне плевать».

Парк встретил его запахом мокрых листьев. Харуто уже хотел свернуть к выходу, когда заметил её — девушку в слишком лёгком пальто, запрокинувшую голову к небу. Лунный свет скользнул по её щеке, и он невольно замедлил шаг.

— Вы тоже видите? — Голос её звучал так, будто она разговаривала со старым другом. — Третья звезда Ориона... Сегодня она ярче.

Харуто фыркнул, засовывая руки в карманы. «Ещё одна сумасшедшая», — подумал он, но взгляд его упал на книгу у её ног. «Математика созвездий» — та самая, что отец читал ему перед сном.

В больничной палате пахло лекарствами и одиночеством. Сакура, обмотанная проводами, мазнула кистью по стеклу, оставляя золотые росчерки.

Харуто присел на край больничной койки, стараясь не смотреть на капельницу, впивающуюся в тонкую руку сестры. Сакура улыбнулась, поднимая кисть с золотой краской.

— Смотри, — её голос звучал хрипло, как скрип несмазанных часов. — Это наш класс. — На стекле расцветали силуэты парт, а у доски — фигурка с указкой, похожая на Мори. — А это ты… спишь.

Харуто фыркнул, беря с тумбочки яблоко, чтобы хоть чем-то занять руки.

— Ты бы лучше математику подтянула. Отец бы… — Он замолчал, поняв, что снова говорит его словами.

Сакура провела пальцем по своему рисунку, смазав лицо «спящего» Харуто.

— Мне нравится, как папа объяснял дроби… — Она кашлянула в ладонь. — «Если разрезать луну пополам, получится два полумесяца». А ты… — Она посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то взрослое. — Ты всё ещё режешь луну на куски?

Он откусил яблоко, избегая взгляда.

— В школе нормально. Скоро экзамены.

— Мори опять кричал? — Она нарисовала на стекле часы с треснувшим стеклом. 23:07. — Ты же умнее его. Папа говорил…

— Папа мёртв! — Яблоко грохнуло в урну. Харуто тут же пожалел о вспышке, увидев, как Сакура съёжилась.

Тишина. Только тиканье монитора нарушало её. Сакура потянулась к альбому под подушкой и вытащила лист, испещрённый звёздами.

— Это для тебя. — Она протянула рисунок: Орион, но вместо пояса — цепочка часов, а вместо меча — указка. — Ты же… не бросишь меня, да?

Харуто сглотнул ком в горле. Её пальцы оставили золотой след на бумаге — крошечный отпечаток, похожий на созвездие.

— Глупости, — он потрепал её по волосам, слишком грубо, словно боялся нежности. — Выздоравливай, а то кто будет рисовать мои провалы?

Сакура улыбнулась, добавляя к рисунку крошечную фигурку у подножия Ориона.

— Это ты. Ты высоко забрался, правда? — Она закрыла альбом, и её веки дрогнули от усталости. — Не теряй мой подарок…

Когда Харуто вышел в коридор, он развернул рисунок. На обороте детским почерком было написано:

«Если часы сломались — значит, время начать всё сначала».

Возвращаясь из больницы, Харуто застал мать за кухонным столом. В её руках дрожал конверт из школы — тот самый, что она прятала от него неделю. На столе лежали бумаги с красными пометками: «Неудовлетворительно», «Риск отчисления».

— Сегодня было собрание, — голос Миюки звучал как натянутая струна. — Говорили о летних экзаменах. Институт... — Она потрогала край конверта, словно боялась обжечься. — С такими оценками тебя даже в колледж не возьмут.

Харуто отвернулся, глядя на часы отца в стеклянной витрине. 23:07. Всего пара минут — и день завершит свой круг.

— Мне достаточно проходного балла, — бросил он, открывая холодильник. — Отучусь на повара, слесаря — неважно. Работа есть работа.

Тарелка с ужином грохнула о стол.

— Ты думаешь, я трудилась на трех работах, чтобы мой сын стал «неважно кем»? — Миюки впервые за год повысила голос. — Твой отец... — Она замерла, сжимая салфетку с вышитыми жасминами — подарком Сакуры.

— Отец мечтал, чтобы я продолжил его дело. Знаю, — Харуто стиснул ручку стула. — Но он умер, мама. А мы живём в реальности, где счета за электричество важнее мечт.

Тишина повисла тяжелее, чем запах лекарств из больничной сумки. Миюки потянулась к рисунку Сакуры на холодильнике — абстрактный вихрь золотых и чёрных красок.

— Она рисует твою злость, — прошептала мать. — Видишь? Чёрное — это ты. А золото... — Её палец дрогнул на пятне света в центре. — Это всё, что осталось от того мальчика, который верил в звёзды.

Харуто вышел во двор, где фонарь мигал, как подбитый спутник. В кармане жгло смятое письмо от колледжа — тот самый «проходной балл», который он якобы искал. «Оковы жизни», — усмехнулся он, вспоминая слова матери. Но в тишине ночи, глядя на Орион, он поймал себя на мысли, что ищет ту самую треснувшую звезду из рисунка Сакуры.