Глава 3 — Призраки

Сон не приходил. Он прятался где-то за чёрной завесой, которую я звала Тенью. Каждый раз, когда я начинала проваливаться в забытье, стены детской комнаты растворялись, заменяясь другими стенами. Более высокими. Оклеенными строгими обоями. Пахнущими не клубничной пастой, а химической горечью и страхом.

Запах. Всегда сначала запах. Резкий, едкий — амилацетат, анилин, что-то еще, что щипало ноздри и оседало металлическим привкусом на языке. Не «клубника». Затем звуки: монотонный гул вытяжных шкафов, скрежет ступки по фарфору, тиканье настенных часов, отсчитывающих секунды до конца света или до конца моей семьи. Смотря как посмотреть.

Я стояла у стола, руки в тонких резиновых перчатках дрожали не от холода. В колбе булькала вязкая жидкость цвета гниющей сливы. APTX-4869. Наш «шедевр». «Проект Танатос». Смерть в пробирке для Рейха. Ирония была густой, как этот раствор. Эльза Вайтцман, еврейка, скрывающаяся под вымышленным именем Эльза Штайнер, помогающая создавать оружие, которое, возможно, убьёт её же народ. Выживание ценой души. Первая плата по счетам.

— Сосредоточься, Штайнер! — резкий голос оберштурмфюрера Фогеля разрезал тишину, как лезвие. Он стоял за моим плечом, слишком близко. Я чувствовала запах его одеколона — дешёвый, сладковатый, как разлагающиеся фрукты — смешанный с запахом кожи и власти. Его дыхание касалось моей шеи.

— Фюрер ждёт результатов. Не разочаруй нас.

Я кивнула, не отрывая взгляда от колбы. Внутри булькало не только вещество. Бушевали цифры, формулы, отчёты о мышах. 90% — мгновенная, мучительная смерть. 10... 10% — нечто невозможное. Регресс. Омоложение. Клетки сходили с ума, сжимаясь, возвращаясь к истокам. Научная сенсация. И мой смертный приговор, если Фогель узнает. Я тщательно стирала эти данные, подменяла отчёты. Моя маленькая диверсия в их машине смерти. Кодекс Выживания: Семья прежде всего. Лео. Томас. Их смех, их тёплые руки были моим якорем в этом море лжи.

«Неэффективны», — пронеслось в голове, глядя на безупречный пробор Фогеля.

«Тратите ресурсы на фантазии, пока фронт трещит по швам. Ваша жестокость — признак слабости, а не силы».

Чёрные мысли, острые, как осколки. Но лицо оставалось каменным. Маска Эльзы Штайнер была безупречна.

Внезапно дверь лаборатории распахнулась. Не с обычным стуком, а с ударом, от которого задрожали склянки на полках. В проёме стоял младший офицер, бледный, как мел, в руках он сжимал папку. Его глаза, широкие от ужаса, метались по комнате и остановились на мне. Прямо на мне.

— Оберштурмфюрер Фогель! — его голос сорвался на визг.

— Мы… мы нашли! В архивах района… Документы! Вайтцман! Она… — Его палец, дрожащий, как лист, был направлен в мою сторону.

Время остановилось. Звук вытяжек превратился в рёв в ушах. Запахи химикатов смешались с внезапным, резким запахом собственного страха. Маска треснула. Я увидела, как лицо Фогеля медленно поворачивается ко мне. Не удивление. Не гнев. Удовольствие. Хищника, наконец-то загнавшего дичь в угол.

— Эльза… Вайтцман? — Он растянул слова, смакуя их, как конфету.

Его губы изогнулись в улыбке, лишённой всякой теплоты.

— Какая… неожиданность. И какая наглость.

Адреналин вонзил ледяную иглу в сердце. Беги! Но ноги стали ватными.

«Лео! Томас!» — Мысль о них пронзила панику, как молния.

Дом. Нужно было предупредить их. Уничтожить улики. Хотя бы дать им шанс.

— Я… я не понимаю… — попыталась я, голос предательски дрогнул. Маска рассыпалась в прах.

— Не понимаешь? — Фогель сделал шаг ко мне.

Его рука легла мне на плечо. Касание было тяжёлым, как гиря.

— О, мы все сейчас прекрасно поймём. Вместе. — Он кивнул офицеру.

— Задержите её здесь. Я сам разберусь с… её семьёй. Лично. — Последнее слово он произнёс с таким сладострастием, что меня чуть не вырвало.

Они схватили меня. Грубо. Перчатки содрали с рук. Я вырывалась, как загнанное животное, кричала, плевалась. Бесполезно. Они заломили руки за спину, скрутили. Фогель вышел, не оглядываясь. Его шаги эхом отдавались в пустом коридоре. Шаги моего личного дьявола, идущего к моему дому. К моему Лео. К моему пятилетнему Томасу.

Меня швырнули в мой же кабинет, приковали наручниками к трубе старого, массивного радиатора. Дверь захлопнулась. Ключ щёлкнул в замке. Я осталась одна. В тишине, нарушаемой только моим бешеным сердцебиением и далёкими, леденящими душу звуками выстрелов. Или мне это почудилось? Лео! Томас!

Отчаяние. Оно накрыло чёрной, удушающей волной. Я рванула наручники. Металл впился в запястья, кровь выступила тёплыми каплями. Бесполезно. Я оглядывалась диким взглядом. Стол, заваленный бумагами. Шкафы с реактивами. Уничтожить данные! Хотя бы это. Хотя бы попытаться стереть следы своего настоящего «я». Но я была прикована.

Слезы жгли глаза. Я сдавила их веками.

— Не сейчас. Нельзя.

Нужно было думать. Действовать. Но как? Что могло остановить Фогеля? Ничего. Абсолютно ничего. Только смерть. Его смерть. Или… моя.

Мой взгляд упал на верхнюю полку шкафа, заваленную старыми пробирками и коробками. Туда, куда я спрятала её. Единственный экземпляр. Капсулу с APTX-4869. Чистым образцом. Моим проклятием и… возможным спасением? Не от смерти. От того, что будет после. Фогель не просто убьёт. Он заставит страдать. Он расскажет Лео и Томасу, кто я, перед тем как… Нет. Я не могла этого допустить. Не могла дать ему это удовольствие.

Сила, рождённая чистым, ледяным ужасом, хлынула в жилы. Я встала, насколько позволяла короткая цепь наручников. Потянулась. Пальцы скользнули по пыльной полке. Коробка. Маленькая, деревянная. Я сдёрнула её, чуть не уронив. Вскрыла дрожащими руками. Там, на вате, лежала она. Капсула. Маленькая, невзрачная, как витамин. Смерть в желатиновой оболочке.

Самоубийство. Лучше, чем пытки. Лучше, чем видеть, как Фогель убивает моих мальчиков. Лучше, чем дать ему торжествовать.

Я сунула капсулу в рот. Горький вкус желатина заполнил его. Я глубоко вдохнула. Последний вдох Эльзы Вайтцман. Последняя мысль — о смехе Томаса, о тёплых руках Лео…

Я сглотнула.

Сначала ничего. Тишина. Потом — удар. Не в желудке. Везде. Во всем теле сразу. Как будто гигантская невидимая рука схватила меня и начала сжимать. Сжимать со страшной, нечеловеческой силой. Кости затрещали, не ломаясь, а сжимаясь. Суставы выворачивало. Мышцы рвались и спрессовывались. Боль. Она была вселенской. Абсолютной. Не огненной, а ледяной, пронизывающей каждую клеточку, выворачивающую душу наизнанку. Я не кричала. Не могла. Воздух вырвался из лёгких хриплым стоном. Я согнулась пополам, билась головой о радиатор. Мир померк. Звуки исказились, превратившись в гулкий, пульсирующий рёв. Я видела, как мои руки… уменьшаются. Кожа стягивается. Кости тонкие, детские, выступают под бледной кожей. Платье, моё взрослое платье, вдруг стало огромным мешком, сползающим с плеч. Наручники — они были туго застёгнуты на взрослые запястья — теперь болтались, огромные и тяжёлые. Металлическая дужка соскользнула с моей детской тонкой руки и с грохотом упала на пол.

Агония длилась вечность. Вечность сжатия, превращения, невыносимой боли. Когда она наконец отступила, оставив после себя лишь глухую, оглушающую пустоту и ломоту во всем теле, я лежала на холодном полу. Маленькая. Слабая. Завёрнутая в груду взрослой одежды. Я была восьмилетней девочкой с сознанием Эльзы Вайтцман. И мир вокруг был огромным, страшным и чужим.

За дверью послышались шаги. Тяжелые. Уверенные. Фогель возвращался.

Беги.

Инстинкт выживания, острый и первобытный, пересилил остатки боли и шока. Я выбралась из-под одежды. Худенькая, дрожащая, едва стоящая на ногах. Окно. Маленькое, высокое. Но для меня, для этого нового, крошечного тела, оно было достижимо. Я влезла на подоконник, отчаянно толкнула раму. Она со скрипом поддалась. Внизу — узкий, грязный двор. И тёмный провал канализационного люка, крышка которого слегка приоткрылась от недавнего дождя. Канализация. Путь крыс. Мой путь к спасению.

Я оглянулась в последний раз. На упавшие наручники. На пустую деревянную коробочку. На дверь, за которой уже слышался поворот ключа.

И прыгнула. Вонь ударила в нос, когда я провалилась в липкую, зловонную темноту. Вода хлестнула по ногам. Я побежала. Не видя. Наощупь. Унося с собой невыносимую боль потери, всепоглощающую ненависть и новое, маленькое тело — орудие будущей мести. И Тень. Тень, которая родилась в тот момент, когда капсула растворилась в моем желудке. Тень, которая с тех пор никогда не покидала меня. Тень, которая сейчас шептала мне на ухо в детской комнате Марка Рейнера:

«Помнишь, Эльза? Помнишь цену? Теперь их очередь платить. Всем. Кровью».

Я вскочила на кровати, задыхаясь. Сердце колотилось, как бешеное, пытаясь вырваться из детской грудной клетки. Лоб был мокрым от холодного пота. В горле стоял ком. Я вглядывалась в полумрак комнаты, в знакомые очертания комода, стола. Берлин. 2004. Дом Марка. Не лаборатория. Не канализация. Прошлое. Это было прошлое.

Но запах. Запах химикатов и страха казался таким реальным. И боль. Боль в костях, эхо той чудовищной трансформации, всегда была со мной. Хронический, тупой спутник моего уродливого бессмертия.

Я схватила стакан воды со столика. Рука дрожала. Вода пролилась на простыню, тёмным пятном. Контроль, Эльза. Нужен контроль. Я заставила руку замереть. Сделала глоток. Холодная вода обожгла горло, принося слабое облегчение.

За дверью было тихо. Марк спал. Или делал вид, что спит. Он не знал, какие демоны танцевали в его новообретенной «дочери». Он видел только испуганного ребенка, мучимого кошмарами.

«Ребёнок, видевший ад», — наверное, думал он. Если бы он знал, что я не просто видела ад. Я была его дипломированным инженером.

Тень успокоилась, насытившись воспоминанием. Теперь она была тихой, как удав перед броском.

«Старик из булочной», — напомнила она беззвучно.

«Через три часа. Ты готова, Лилия?»

Я откинулась на подушку, глядя в потолок. Готов ли яд? Да. Хлоралгидрат, украденный из школьной лаборатории на прошлой неделе во время «экскурсии». Простенько, но эффективно. Готово ли место? Заброшенный гараж в двух кварталах от булочной. Осмотренный, относительно чистый. Моя первая «лаборатория» в этом городе. Готова ли я?

Нет. Маленькая, предательская часть меня цеплялась за тепло полотенца, за странную заботу в глазах Марка, за имя «Лилия». Это было слабостью. Опасной слабостью.

«Слабость убивает», — прошептала Тень, и в её голосе прозвучала та же интонация, что была у Фогелья перед тем, как он вышел к моему дому. «Убей слабость первой».

Я сжала кулаки. Ногти впились в ладони. Боль была острой, реальной. Хорошей. Она заглушала другую боль. Ту, старую.

Готова. Я была Эльзой Вайтцман. Я была Тенью. Я была орудием Кодекса. Марк Рейнер и его детская комната были лишь временным укрытием. Перевалочным пунктом в долгой войне.

Я закрыла глаза, представляя лицо старика. Фотографию из архива. Молодого, в форме, с высокомерной ухмылкой. Теперь он был дряхлым, слюнявым старикашкой, покупающим булочки. Его время пришло. И я, восьмилетняя девочка с глазами старухи, приду за своим долгом.

Тень тихо заурчала от предвкушения, как довольный кот. Рассвет был не за горами. Начинался новый день. И первая жатва.