Глава 2 — Приют

Свет в его квартире был слишком ярким после вечной полутьмы подвалов и развалин. Он бил по глазам, заставляя щуриться. Я сидела на краю ванны, ноги болтались, не доставая до холодных кафельных плиток.

«Как нелепо», — подумала я, глядя на свои крошечные ступни в носках с кроликами, которые он нашёл бог знает где.

«Девяносто лет, и я зависаю над пропастью ванны, как младенец».

Вода была горячей. Обжигающе горячей. Марк осторожно поливал её из ковшика мне на волосы. Запах дешёвого детского шампуня с запахом клубники ударил в нос, сладкий и приторный, как яд.

«Клубника. Фогель любил клубничное варенье. Смаковал его, сидя за своим столом, пока докладывал о „окончательном решении“ в нашем квартале…» — Тень шевельнулась, зловещая и липкая.

— Терпи, малышка, — голос Марка звучал над моей головой, глухой, будто сквозь толщу воды.

Его пальцы, грубоватые, но удивительно осторожные, разминали грязь и жир на моей коже головы.

— Грязь въелась. Скоро отмоем.

Малышка. Каждый раз, когда он это говорил, внутри что-то сжималось. Не злоба. Не смех. Что-то другое. Острое и колючее, как осколок стекла. Он видел только обёртку. Хрупкую, испачканную обёртку. А внутри? Внутри сидела древняя развалина, пропитанная ненавистью и формалином воспоминаний.

Он наклонился, чтобы смыть пену. Его лицо было близко. Я видела морщины у глаз, глубокие складки у рта — карту какого-то своего, личного горя. Его взгляд… в нем не было жалости, которой я ждала. Была сосредоточенность. Ответственность. Как у хирурга перед сложной операцией.

«Или у криминалиста перед телом жертвы», — прошипела Тень.

«Он разгадает нас. Он профессионал».

— Как тебя зовут? — спросил он вдруг, вытирая мне лицо мягким, слишком мягким полотенцем. Его пальцы коснулись линии челюсти, и я едва не дёрнулась. Прикосновение. Настоящее, не жестокое. Это сбивало с толку.

Я открыла рот. Легенда висела на кончике языка: бомбежка, война девяностых, ничего не помню… Но слова застряли. Вдруг стало невыносимо трудно лгать этому человеку, с его усталыми глазами и руками, которые мыли меня с такой… бережностью?

«Слабость, Эльза!» — закричала Тень.

«Опасная слабость!»

— Не… не знаю, — прошептала я, опустив взгляд на свои красные от горячей воды руки. Руки ребёнка. Руки убийцы. Контраст был таким чудовищным, что меня чуть не вырвало.

— Темно было. Шум.

Он замолчал. В тишине было слышно, как капает вода из крана. Кап… кап… кап… Как кровь на кафель в той далекой ванной комнате… Нет. Не сейчас.

— Ничего, — сказал он наконец, и его голос был тихим, но твёрдым. Он завернул меня в огромное, пушистое полотенце, как в кокон. — Ничего страшного. У памяти свои правила после… после такого.

Он не стал уточнять, после чего. Войны? Бомбежки? Он выбирал удобную для себя версию – потерянную сироту, травмированную ужасами, которые он мог хотя бы представить. Он не знал, что мои ужасы носили формулу C17H19N3O. И имя – Клаус Фогель.

— Нужно как-то тебя называть. Можно я… я выберу имя? Временно?

Я кивнула, уткнувшись лицом в ворс полотенца. Запах чистоты был чужим. Навязчивым.

Он задумался, глядя куда-то поверх моей головы. В его глазах мелькнула тень той глубокой печали, которую я заметила раньше.

— Лилия, — произнёс он вдруг.

— Звать тебя будем Лилия. Как в той песне… «Лили Марлен». Старая песня. О… о надежде. И ожидании.

Лилия. Цветок. Чистый. Невинный.

«Ирония», — усмехнулась про себя Тень.

«Он назвал тебя в честь цветка, Эльза. В честь песни о любви. Не зная, что ты – ядовитый корень, проросший из пепла крематориев».

Но что-то внутри сжалось ещё сильнее. Не Тень. Что-то глубже. Что-то, что помнило запах настоящих лилий на похоронах Лео. Помнило, как Томас рвал их лепестки, смеясь…

— Лилия, — повторил он, и в его голосе прозвучала какая-то новая нота.

Теплая. Почти нежная. Он улыбнулся, уголки глаз собрались в лучики морщин.

— Добро пожаловать домой.

Дом. Слово обожгло сильнее горячей воды. У меня не было дома. Не было его с того дня, когда Фогель переступил порог нашей квартиры с улыбкой хищника и пистолетом в безупречно чистой перчатке. Этот мужчина, этот полицейский, предлагал мне призрак. Опасный призрак.

Он отвёл меня в маленькую комнату. Бывшую детскую. Это было очевидно. Следы от плакатов на обоях, пустое место на полке, где когда-то стояли, наверное, игрушки или модели. Пахло пылью и затхлостью заброшенности. Но постель была застелена свежим бельём. На столике лежала новая зубная щётка и та же мерзкая клубничная паста.

— Это твоя комната, Лилия, — сказал Марк, чуть смущённо.

— Пока… пока не придумаем что-то лучше. Спи. Ты в безопасности.

Он выключил свет, оставив дверь приоткрытой. Щель света из коридора падала на пол. Я сидела на краю кровати, завёрнутая в полотенце, и дрожала. Не от холода. От абсурда. От чудовищной нелепости моего существования. Девяностолетняя старуха, сжатая в восьмилетнее тело, сидела в детской комнате полицейского, названная в честь сентиментальной песни. И этот полицейский… он смотрел на меня с такой… с такой верой. Верой в то, что он спасает невинное дитя.

«Беги, пока не поздно», — нашёптывала Тень, но её голос звучал приглушенно, будто из-за толстой двери.

«Он твоя гибель. Его дом – ловушка».

Я упала на подушку. Она была слишком мягкой. Чужой. Я втянула запах чистого белья. Он резал ноздри. За окном завывал ветер, гоня по улице прошлогодние листья. Или пепел.

Безопасность. Ложь. Единственная безопасность – в контроле. В темноте. В исполнении Кодекса. Тень зашевелилась сильнее, подгоняемая запахом чистоты, который казался ей оскорблением.

«Жертвы ждут, Эльза. Те, кто избежал правосудия. Кто смеётся в старости, попивая пиво. Их вина кричит в пустоту. Твой Кодекс – единственный ответ».

Я зажмурилась, но картинки вспыхивали за веками. Не лицо Марка. Лица их. Тех, кого я выслеживала годами, прячась за маской потерянного ребёнка. Старые, сморщенные лица. Следы былой жестокости в глазах. Фогель был первым. Но не последним. Далеко не последним.

«Первая жертва здесь, в этом городе, уже выбрана», — нашептала Тень, и её голос стал ледяным, неумолимым.

«Старик. Живёт недалеко. Бывший капрал СС. Его имя в архивах. Он ходит в булочную каждое утро в семь. Его время истекло».

Я стиснула зубы, пытаясь заглушить голос. Но он был прав. Кодекс — не знал пощады. Не знал сантиментов. И уж точно не знал детских комнат с клубничным шампунем.

Вдруг в коридоре скрипнула половица. Я замерла, превратившись в слух. Тень затихла, насторожившись. Тень света в щели под дверью дрогнула. Он стоял там. Марк. Стоял и слушал. Что он слышал? Мои мысли? Моё дыхание, сбившееся от навязчивых картин? Шёпот Тени?

Долгие секунды тишины. Пульсация крови в висках. Потом — тихие шаги, удаляющиеся по коридору.

Я осталась одна. В темноте. В тишине. С Тенью, которая снова зашептала о старике из булочной. И с новым именем — Лилия — которое вдруг показалось тяжёлым камнем на груди.

Дом. Он назвал это домом. Но для меня это была лишь новая, странная клетка. А клетка, какой бы чистой и пахнущей клубникой она ни была, все равно остаётся клеткой. И в клетке рано или поздно показывают клыки.

Тень тихо засмеялась в темноте. Игра только начиналась. И первая фигура на доске уже была выбрана. Осталось только сделать ход.