Глава 3 — Я - тень

Мин Джун идёт на завтрак.Коридоры замка — как лабиринт. Не тот уютный, игровой, где можно кликнуть мышкой — и ты уже у цели. Настоящий. Каменный. Дышащий холодом. Он тянется бесконечно, сворачивает не туда, куда нужно, обманывает.В игре Мин Джун знал эти коридоры наизусть. Прошёл их сотни раз — пиксельными ногами, виртуальной тенью. Клик — поворот. Клик — дверь. Клик — и ты в тронном зале.Здесь всё иначе.Кликов нет. Есть шаги — его собственные, тяжёлые, гулкие, которые отдаются от каменных стен и возвращаются обратно насмешливым эхом. Есть запахи — сырость, вековая, впитавшаяся в каждую трещину; старое дерево, которое стонет под ногами; и этот странный, сладкий, почти тошнотворный аромат роз. Опять эти розы. Мин Джун начинает ненавидеть их так же сильно, как в реале ненавидел запах дешёвого кофе.Есть темнота.Факелы горят редко — через один, а то и через два. Их пламя чадит, мечется, отбрасывает дикие тени на стены. В основном свет разгоняют свечи — тонкие, восковые, в высоких подсвечниках. Они горят ровно, холодно, почти безжизненно. Их свет — жёлтый, мёртвый, как глаза старого волка.Мин Джун идёт и считает шаги. Это помогает не сойти с ума. Один. Два. Три. Левый коридор. Семь. Восемь. Направо. Пятнадцать. Мимо портрета старого короля — тот смотрит с полотна мутными глазами, и кажется, что голова поворачивается вслед.Двадцать два. Малый зал — огромное помещение с колоннами, где никогда никого нет. Только эхо. И чьи-то шаги — не его. Или его, отражённые? Он не знает.Тридцать один. Налево.В игре этот путь занимал три клика мышкой.Здесь — пять минут быстрого шага.Мин Джун чувствует, как под тонкой рубашкой проступает пот. Не от жары — в замке холодно, даже ледяно. От напряжения. От того, что каждое мгновение он боится ошибиться. Свернуть не туда. Потеряться в этом каменном чреве, которое помнит его только как игрока, а теперь принимает как настоящего.«Ты граф Эдриан Винтервуд, — повторяет он про себя, как мантру. — Ты здесь живёшь. Ты знаешь эти стены. Не показывай страха».Но страх не уходит. Он сворачивается клубком где-то в животе, мешает дышать, делает шаги неуверенными.Мин Джун поправляет воротник — тот самый, кружевной, дурацкий, который душит его, как удавка. Идёт дальше.Коридор расширяется, превращается в галерею. Здесь светло — высокие стрельчатые окна выходят на внутренний двор. Свет — серый, северный, без намёка на тепло. Внизу, под окнами, кто-то ходит — садовники? слуги? — их фигуры расплываются, как в тумане.По пути встречаются придворные.Мин Джун узнаёт их из игры — плоские лица, знакомые имена, готовые реплики. Но здесь они — живые. Дышащие. Опасные.Они кланяются — кто низко, кто едва кивая. Мин Джун отвечает так, как помнит из игры: чуть приподнимает подбородок, смотрит сквозь, не задерживает взгляд.Но за спиной шепчутся.Он слышит. Не отчётливо — слова плывут, как под водой. Но отдельные фразы врезаются в слух с хирургической точностью.— Винтервуд сегодня бледен. Пил всю ночь?Голос первый — мужской, маслянистый, с ноткой фальшивого беспокойства.— Говорят, принцесса вчера устроила сцену. Кричала на весь замок. Служанки слышали.Второй — женский, с придыханием, как будто говорящая сообщает рецепт отравленного пирога.— Бедняга. Жениться на такой…Третий не договаривает. И многозначительное молчание хуже любых слов.Мин Джун не оборачивается.Спина — прямая, как струна. Плечи — расправлены. Шаг — ровный, не слишком быстрый, не слишком медленный. Он помнит: в оригинале граф был горд. Не снисходил до сплетен. Не обращал внимания на шепотки.«Ты — лёд, — говорит он себе. — Ты — камень. Ты — стена».Но внутри — всё кипит. Ему хочется обернуться. Посмотреть в глаза этим сплетникам. Сказать: «Да, я бледен. Потому что я проснулся в чужом теле. А вы? Как вы спите по ночам, зная, что улыбаетесь тем, кого ненавидите?»Он не говорит. Не оборачивается. Идёт дальше.Но голоса преследуют его, как мухи.Тронный зал, малый.Мин Джун узнаёт его — с первого раза, с одного взгляда. Высокие своды. Колонны из чёрного мрамора. Гербы на стенах — черепа, розы, мечи. Окна — стрельчатые, с витражами, которые превращают солнечный свет в кровавые пятна.Длинный стол, накрытый на двадцать персон.Белая скатерть — ослепительная, свежая, как первый снег. Серебряные приборы — тяжелые, с гербами. Канделябры с горящими свечами — десятки, сотни маленьких языков пламени, которые пляшут, отражаясь в хрустале.Пахнет едой — жареным мясом, свежим хлебом, пряностями. И опять розами — их лепестки разбросаны по столу, плавают в вазах с водой, лежат на тарелках.Во главе — Розалиндра Блэкторн.Мин Джун видит её впервые вживую.В игре она была пиксельной — красивой, но плоской, как открытка. Картинка. Набор анимаций и озвученных реплик.Здесь — настоящая.И это пугает.Волосы — цвета воронова крыла. Чёрные, с синим отливом, длинные, падают на плечи тяжёлой волной. Она не носит их распущенными — они собраны в высокую причёску, пронзённую шпильками с чёрными камнями.Глаза — слишком яркие. Почти безумные. Зелёные, как яд, как болотные огни, как глаза кошки в темноте. Они смотрят на мир с голодным, хищным интересом.Платье — цвета запёкшейся крови. Бархат, тяжёлый, глухой, с золотым шитьём на груди и рукавах. Оно облегает её фигуру, как чешуя змеи.Она улыбается, когда он входит.Улыбка — широкая, белая, с блеском. Но не доходит до глаз. Глаза остаются холодными, расчётливыми, изучающими.— Ты опоздал, Винтервуд.Голос — низкий, с хрипотцой, как у человека, который много поёт или много кричит. Или и то, и другое.— Это невежливо.Она играет с ножом — вертит его в пальцах, длинных, бледных, с когтями, покрытыми красным лаком. Нож — маленький, изящный, с узором на рукояти. Десертный. Или для убийства. Здесь грани стираются.Мин Джун смотрит на неё. Секунду. Две. В голове прокручивается сотня реплик, которые граф мог бы сказать в такой момент.Он выбирает не из игры. Он выбирает свою.— Я пил. Это было невежливее.Тишина.Придворные замирают. Вилки застывают в воздухе. Кто-то давится смешком и давится им обратно.Розалиндра смотрит на него.В её глазах — не гнев. Не обида. Интерес. Холодный, хищный, как у змеи, которая наконец увидела добычу, которую стоит преследовать.— Винтервуд шутит. Чудо из чудес, — говорит она.И смеётся. Громко. Фальшиво. Слишком громко для этого зала, для этого утра, для этого разговора.Придворные подхватывают смех.Угодливо. Мерзко. Как стая гиен, которая ждёт, когда лев бросит им объедки.Мин Джун садится на своё место — справа от принцессы. Кресло — тяжёлое, с высокой спинкой, обитой бархатом. Он чувствует, как пружины впиваются в спину. Как холод от каменного пола поднимается по ногам.Она наклоняется к нему. Близко. Так близко, что он чувствует запах её духов — тяжёлый, восточный, с ноткой мускуса и гвоздики.Пальцы — холодные, цепкие — ложатся на его плечо.Мин Джун замирает. Это прикосновение — как клеймо. Как предупреждение. Как напоминание о том, чья он собственность в этом мире.— Ты сегодня странный. Мягче, чем обычно. Что случилось?Голос — вкрадчивый, сладкий, как сироп, в который добавили мышьяк. Она смотрит ему в глаза — не отрываясь, не моргая.«Мягче», — думает Мин Джун. — «Значит, настоящий граф был жёстче. Холоднее. Может быть, даже жесток».Он не знает, как играть эту роль. Он никогда не был жестоким. В реале он был незаметным. Программистом, которого уволили. Человеком, которого никто не замечал.«Мягче — это хорошо. Мягче — значит, живой».Он отвечает. Голосом — спокойным, ровным, без дрожи.— Плохо спал.Розалиндра улыбается. Проводит пальцем по его плечу — вниз, по рукаву, до локтя. Мин Джун чувствует, как волосы на затылке встают дыбом.— Прислать тебе служанку на ночь?Она смеётся — коротко, отрывисто. И все вокруг снова смеются. Как по команде.Мин Джун молча берёт кубок с вином. Красное, тяжёлое, пахнет вишней и кровью. Не пьёт. Смотрит в зал.И видит её.Дверь в дальнем конце зала открывается. Не парадная — маленькая, боковая, та, через которую ходят слуги. Или те, кто не достоин главного входа.Лилиан Сноу входит.Мин Джун чувствует, как внутри что-то переворачивается. Не сердце — сердце бьётся ровно, как заведённое. Что-то глубже. В солнечном сплетении. В животе. В том месте, где прячется страх.Она другая.В игре Лилиан была жалкой. Затравленной. Она ходила, сгорбившись, смотрела в пол, говорила шёпотом. Её можно было перепутать с тенью.Эта Лилиан — другая.Платье — бледно-золотое, красивое, с кружевными рукавами и вышивкой на поясе. Оно явно на размер меньше — облегает слишком плотно, трещит по швам, когда она делает шаг. Но она не сжимается. Не пытается спрятать неудобство. Идёт с прямой спиной, как солдат.Лицо — бледное, с тонкими чертами, с большими глазами цвета утреннего неба. В игре эти глаза всегда были влажными — вот-вот заплачут.Сейчас — нет. Глаза сухие. Губы сжаты. На скулах играют желваки — она сжимает челюсть, чтобы не закричать. Или не заплакать. Или не сказать то, что нельзя говорить.Она идёт. Не бежит. Не крадётся. Не прячется.Никто не здоровается. Придворные отводят глаза. Те, кто сидит рядом с её местом — в самом конце стола, рядом с дверью для слуг — демонстративно поворачиваются к ней спиной.Никто не поднимает головы. Она проходит мимо — и гаснут голоса. Как будто кто-то выключил звук на той половине зала.Ей не ставят прибор.Лилиан садится. Смотрит на пустое место перед собой — ни тарелки, ни вилки, ни ножа. Только скатерть. Белая, чистая, насмешливая.Она поднимает руку. Зовёт слугу — того, кто разносит еду. Молодой парень с бледным лицом делает вид, что не слышит. Проходит мимо. Дважды. Трижды.Лилиан не кричит. Не стучит по столу. Просто сидит. С прямой спиной. С сухими глазами.Мин Джун смотрит на это и чувствует, как внутри закипает что-то горячее. Не гнев — он не имеет права на гнев. Не жалость — она унизительна.Ярость.Та самая, которую он подавлял в реале, когда начальник повышал голос, когда мать говорила «ты никем не станешь», когда мир доказывал, что он — ничто.«Она — ничто в этом мире, — думает он. — Нищая. Безродная. Без приданого. Без защитников. Она — я. Только в юбке и в другом теле».Он смотрит на неё. На Лилиан Сноу, которая не сдаётся. Которая не плачет. Которая сидит с прямой спиной, даже когда никто не ставит перед ней тарелку.Она поднимает глаза.Не сразу. Сначала смотрит на свои руки — бледные, сложенные на коленях. Потом — на пустой стол. Потом — медленно, как будто боясь, что это ей не разрешено — на зал.И смотрит прямо на него.Не на графа. Не на жениха принцессы. Не на Винтервуда — холодного, надменного, опасного.На него. На Мина Джуна. На человека, который проснулся в чужом теле и не знает, как жить дальше.В её взгляде — вопрос. Такой же, какой он задавал себе сегодня утром перед зеркалом.«Ты кто?»«Откуда ты взялся?»«Ты тоже… не отсюда?»Мин Джун замирает. Сердце — которое он считал ледяным, которое билось ровно, как метроном — пропускает удар.Она смотрит на него — секунду. Две. Три.В этом взгляде — не страх. Не просьба о помощи. Не надежда на спасение.Узнавание.То самое, которое было между ними в пустоте. Когда их сознания почти коснулись. Когда он сказал: «Ты единственная, кто не ушёл». И она ответила: «Я здесь».Мин Джун чувствует, как пол уходит из-под ног. Как воздух становится плотным, как кисель. Как все придворные, все свечи, все розы исчезают — остаётся только она.Лилиан Сноу.Девушка, которую никто не замечает. Которая рисует котов на стенах. Которая не плачет, когда весь мир против неё.Она — такая же, как он.Чужак в этом мире. Пленница в чужом теле. Человек, который хочет домой.Мин Джун отводит взгляд первым.Не потому, что испугался. Не потому, что не хочет смотреть. А потому, что на него смотрит Розалиндра. Потому что пальцы принцессы всё ещё лежат на его плече. Потому что если он будет смотреть на Лилиан ещё секунду — весь зал это заметит.Он опускает глаза в кубок. Вино — красное, густое — колышется, отражая свечи.Сердце бьётся быстрее. Гораздо быстрее, чем минуту назад.«Она не такая», — думает он.Это не просто мысль. Это знание. Такое же твёрдое, как каменные стены замка.«Она вообще не из этой игры».Он поднимает глаза на секунду — краем взгляда, украдкой. Лилиан сидит всё так же прямо. Ей всё ещё не поставили прибор. Она не ест. Но она смотрит не на еду. Она смотрит на него.И на её губах — нет, не может быть — мелькает что-то похожее на улыбку.Не ту, которую он видел в игре. Не жалкую, не затравленную, не просящую.Спокойную. Понимающую. Как будто она говорит: «Я знаю. Я тоже».Мин Джун сжимает кубок так сильно, что костяшки белеют.«Кто ты?» — мысль кричит в голове.Но он не может спросить. Не здесь. Не сейчас. Слишком много глаз. Слишком много ушей. Слишком много тех, кто ждёт его ошибки.Он делает глоток вина. Горького. Тёплого. Почти настоящего.И смотрит в окно, где серое небо сливается с серыми камнями.«Мы ещё встретимся, — обещает он ей мысленно. — И тогда я всё узнаю».Розалиндра что-то говорит — о погоде, о политике, о том, что её платье сегодня удалось. Мин Джун кивает в такт, не слыша слов.Он смотрит на Лилиан краем глаза.Она сидит в конце стола. Ей наконец принесли тарелку — слуга, который делал вид, что не слышит, вдруг испугался взгляда графа. Не её. Его.Лилиан ест медленно, аккуратно, поднимая вилку так, будто это величайшая драгоценность.И иногда — украдкой, на долю секунды — поднимает глаза.И смотрит на него.Мин Джун знает: это начало. Чего-то, чего не было в игре. Чего-то, что нельзя предсказать.Нити — той самой, которая связала их в пустоте — становится чуть толще. Чуть прочнее.Он делает ещё глоток вина и почти улыбается.«Исключительный день», — вспоминает он свои слова. — «Чёрт возьми, исключительный».

***

Со А сидит в самом конце стола.Там, где кончается белая скатерть и начинается серая стена. Там, где свечи горят тусклее, а сквозняк из двери для слуг заставляет пламя метаться, как мотылька в банке.Место — последнее. Оскорбительное. Намеренное.Кто-то — экономка, дворецкий, сама принцесса — решил, что Лилиан Сноу должна знать своё место. И это место — у порога. У ног тех, кто носит еду. На границе между «гостями» и «прислугой».Со А сидит с прямой спиной. В игре Лилиан сгибалась под этим взглядом, сжималась, становилась маленькой, незаметной, почти прозрачной. Со А не сжимается. Она чувствует, как чужое тело — тонкое, хрупкое, с острыми ключицами и слишком бледной кожей — напряжено, как тетива. Мышцы спины горят от усилия. Но она не позволит себе согнуться. Не перед ними.Ей не дали прибора.Тарелка — пустая. Белая, с золотым ободком, ослепительно чистая. Ни вилки. Ни ножа. Ни ложки. Даже салфетки нет. Только насмешливая пустота, которая смотрит на неё с белой глазури.Со А смотрит на еду. Мясо в соусе — тёмное, сочное, с карамельной корочкой. Пар поднимается над ним маленькими призраками. Запах — пряный, с ноткой розмарина и чеснока — ударяет в нос, и желудок сводит судорогой. Запечённые овощи — морковь, пастернак, что-то зелёное, похожее на спаржу — лежат рядом с мясом, политые маслом, посыпанные зеленью. Хлеб — свежий, с хрустящей корочкой, из которого идёт пар. Белый, пышный, такой, какой в реале она не могла себе позволить.Она голодная. Не просто «хочется есть». Голод — настоящий, животный, урчащий. Тот, от которого темнеет в глазах и кружится голова. Она не ела нормально несколько дней в реале. А здесь — с момента пробуждения прошли часы, а во рту не было ни крошки.Она сглатывает. Слюна собирается под языком, и она глотает её, чтобы не пускать слюни, как голодная собака.Но она не будет просить.Со А сжимает зубы. Челюсть сводит — она чувствует, как желваки играют под тонкой кожей.«Не проси. Не дай им увидеть, что ты нуждаешься. Не дай им этой власти».Она уже попросила один раз. Подняла руку. Позвала слугу — того, с бледным лицом и бегающими глазками.— Мне нужен прибор, — сказала она тихо, но внятно.Слуга посмотрел на неё. На секунду — только на секунду — в его глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление. А потом он отвернулся. Сделал вид, что не услышал. Оглох.Со А смотрит на его спину, удаляющуюся к другому концу стола, и чувствует, как внутри поднимается что-то горячее. Не обида. Не боль. Ярость. Такая же, как утром, когда она рисовала кота на стене. Только сейчас она не может её выпустить. Не может кричать. Не может бить посуду. Не может вскочить и выбежать из этого проклятого зала.Она может только сидеть. С прямой спиной. С сухими глазами. С ногтями, впившимися в ладони под столом.Она поднимает голову. Осматривает зал.Придворные сидят вдоль длинного стола — мужчины и женщины в парчовых платьях и камзолах, расшитых золотом. Их лица — накрашенные, напудренные, с румянцем, который выглядит неестественно на бледной коже. Губы — красные, как раны. Глаза — подведённые, тяжёлые, с длинными ресницами, которые хлопают, как крылья бабочек.Фальшивые. Каждая улыбка — ложь. Каждый взгляд — расчёт. Каждое слово — укол.Со А видит, как они перешёптываются — наклоняются друг к другу, прикрывают рты веерами или руками. Их глаза скользят по залу — и каждый раз, когда встречаются с ней, замирают. Презрение. Не злоба. Не ненависть. Холодное, высокомерное презрение, как у людей, которые смотрят на насекомое и решают, давить или просто перешагнуть.Она отводит взгляд. Не потому, что боится. Потому что не хочет давать им этой радости — видеть, как она страдает.Принцесса. Со А смотрит на неё — на Розалиндру Блэкторн, которая сидит во главе стола, как паук в центре паутины. Красивая. Не просто красивая — ослепительная. Волосы — чёрные, с синим отливом, уложены в сложную причёску, пронзённую шпильками с рубинами. Глаза — зелёные, яркие, как яд. Кожа — фарфоровая, без единой морщинки, без единого изъяна. И страшная. Как ядовитый цветок, который манит своей — но одно прикосновение, и ты труп.Со А переводит взгляд на того, кто сидит рядом с принцессой. Граф.Эдриан Винтервуд.Со А знает его по игре. Прошла все руты, все концовки, все скрытые диалоги. Холодный аристократ. Расчётливый стратег. Почти жестокий. Тот, кто в двух концовках из трёх убивает или погибает сам.Но этот… этот смотрит не так.Она заметила это, когда он вошёл. Шёл слишком ровно, слишком внимательно считал шаги. Как человек, который боится сбиться. Как тот, кто попал в лабиринт и не знает, как выбраться.Со А наблюдает за ним исподтишка. Краем глаза. Украдкой.Он считает шаги. Когда шёл к своему месту — считал. Со А видела, как шевелятся его губы. Один, два, три… Потом сбился, замер на секунду, сглотнул — и продолжил.Мысль приходит внезапно, и Со А замирает с открытым ртом. «Нет. Не может быть. Слишком невероятно».Но потом он поднимает кубок. Держит его не так, как местные — двумя руками, как драгоценность. Нет. Он держит его тремя пальцами — большим, указательным, средним. Как чашку кофе. Как держат кружку с американо в «Эдии», когда нет времени на церемонии.Со А чувствует, как внутри что-то щёлкает. Как замок, в который наконец-то подобрали ключ.Он ставит кубок. И пальцы — его пальцы, длинные, аристократические, с перстнем на мизинце — постукивают по столу. Один-два-три. Ритмично. Привычно. Как будто он делает это тысячи раз.Так стучат по клавиатуре. Со А знает. Сама так делает, когда думает над рисунком. Или просто когда нервничает.Её сердце начинает биться быстрее. Где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев.«Ты тоже оттуда?»Он поднимает голову. И смотрит прямо на неё.Их взгляды встречаются. Одну секунду. Две.Со А чувствует, как время останавливается. Как свечи перестают гореть. Как шёпот придворных затихает. Как мир сжимается до двух точек — её глаз и его глаз.В его глазах — не холод. Не тот ледяной, пустой взгляд, который она помнит по игре. Не расчёт. Не жестокость. Удивление. Чистое, детское, почти испуганное. Как у человека, который увидел призрака. Или друга в толпе врагов.И страх. Такой же, как у неё. Тот самый, который просыпается, когда понимаешь: ты не знаешь правил. Ты не знаешь, как выжить. Ты чужак в этом мире, и каждый твой шаг может стать последним.Со А смотрит в его глаза — цвета старого серебра, глубокие, уставшие — и видит там себя. Не Лилиан. Себя. Со А. Девушку, которая рисовала в подвале и пила горький кофе. Девушку, которую никто не замечал.«Ты, — мысль пронзает её, как игла. — Ты — оттуда. Ты — такой же».Она хочет крикнуть. Вскочить. Перевернуть стол. Подбежать к нему и схватить за руку. Но она не кричит. Потому что на него смотрит принцесса. Потому что её пальцы всё ещё лежат на его плече. Потому что если она сейчас сделает что-то не так — они оба погибнут.Он отводит взгляд первым. Опускает глаза в кубок. Пальцы постукивают по столу — один-два-три — быстрее, чем раньше.Со А смотрит на его макушку и чувствует, как внутри что-то сжимается. «Ты боишься, — понимает она. — Ты боишься так же, как я. Ты не знаешь, что делать».Но ты здесь. Ты реален. И это — больше, чем она надеялась получить в этом проклятом мире.Проходит минута. Или две. Со А сидит, сжимая край скатерти под столом. Голод уже не просто урчит — он начинает жечь изнутри, как огонь. Она смотрит на хлеб. На мясо. На овощи. Она уже знает, что будет делать. Украдёт. Сейчас, когда сосед отвернётся. Протянет руку, схватит, спрячет под скатертью и будет есть маленькими кусочками, когда никто не видит.«Ты опустилась до воровства хлеба, — говорит она себе. — Но ты выживешь».Она делает вдох. Выдох. Смотрит на соседа слева — толстый лорд с красным лицом жуёт мясо и не смотрит по сторонам. Сейчас. Сейчас он отвернётся к графине справа — и тогда.Она уже протягивает руку под столом, когда замечает.Граф смотрит на неё.Не мельком. Не краем глаза. Прямо. Открыто. Не отрываясь.В его взгляде — не презрение. Не жалость. Не любопытство. Что-то твёрдое, тяжёлое, как камень. Решимость.Он смотрит на неё, и она замирает. Её рука застывает под скатертью. Сердце пропускает удар.«Что?» — мысленно спрашивает она. — «Что ты делаешь? Зачем смотришь? Ты привлечёшь внимание».Но он не отводит глаз. И тогда она замечает, что он смотрит не только на неё. Он смотрит на её пустую тарелку. На место перед ней, где нет ни вилки, ни ножа.И его лицо — это красивое, холодное лицо графа Эдриана Винтервуда — меняется.Не резко. Не заметно для посторонних. Но Со А видит. Потому что она смотрит на него как на зеркало.Челюсть сжимается. Желваки играют под тонкой кожей. Глаза сужаются, и в них вспыхивает что-то горячее. Что-то, чего не было в оригинальном графе.Гнев. Настоящий. Кипящий. Еле сдерживаемый.Со А не понимает, что происходит, пока он не отводит взгляд — от неё, от её пустой тарелки — и переводит его на слугу. На того самого, бледного, который сделал вид, что оглох.Граф не кричит. Не стучит по столу. Не встаёт.Он просто смотрит.Со А видит это со своего места — как взгляд цвета старого серебра, только что такой тёплый, такой человеческий, превращается в лёд. Не просто холод — абсолютный ноль. Температура, при которой замерзает кровь.Он смотрит на слугу — того, что стоит у стены с кувшином вина — и ничего не говорит.Но слуга чувствует.Парень бледнеет. Не то чтобы краснеет или теряется — он белеет, как мел. Его руки начинают дрожать. Кувшин в его пальцах подрагивает, вино плещется о края.Он смотрит на графа. На его глаза. И понимает.«Я ошибся. Я выбрал не ту сторону. Я унизил ту, кого он…»Слуга не договаривает мысль. Он просто идёт. Быстро, почти бегом, но стараясь не привлекать внимания. К серванту. Берёт прибор — серебряную вилку, тяжёлый нож, ложку, салфетку, сложенную в треугольник.Подходит к Лилиан. Низко кланяется — так низко, что Со А видит только его макушку, покрытую редкими волосами.— Простите, госпожа, — шепчет он. Голос дрожит. — Я не заметил. Моя вина.Он ставит прибор. Аккуратно. Почтительно. Как перед королевой.Со А смотрит на вилку. На нож. На белую салфетку.Она не верит.«Как? Почему? Что изменилось?»Она поднимает голову. Смотрит на графа.Он уже не смотрит на неё. Он пьёт вино из кубка — медленно, отстранённо, как будто ничего не случилось. Как будто его взгляд только что не заставил слугу побежать быстрее, чем от крика принцессы.Но Со А видит. Видит, как его пальцы сжимают кубок чуть сильнее, чем нужно. Видит, как адамово яблоко дёргается, когда он глотает. Видит, как он украдкой, на долю секунды, смотрит на неё — и отводит взгляд.«Ты, — думает она. — Это ты сделал. Ты заставил его принести мне прибор. Ты не сказал ни слова. Ты просто посмотрел».И этот взгляд был тяжелее любого приказа.Со А смотрит на прибор перед собой. На вилку — серебряную, с узором в виде виноградной лозы. На нож — тяжёлый, с костяной рукояткой. На салфетку — белую, накрахмаленную, пахнущую лавандой.Она берёт вилку. Пальцы дрожат.И начинает есть.Не жадно. Не быстро. Она заставляет себя — каждым усилием, каждой секундой — есть медленно, как леди. Как будто у неё всегда был этот прибор. Как будто она всегда сидела за этим столом. Как будто она не собиралась воровать хлеб за секунду до этого.Мясо — нежное, тает на языке. Соус — пряный, с красным вином и травами. Овощи — сладкие, запечённые до хрустящей корочки.Хлеб. Она берёт его не под столом, не украдкой. Отламывает кусочек — прямо руками, потому что так можно, так делают все — и макает в соус.Это не краденая еда. Это её еда. Которую ей дали. Которую заслужил для неё он.Со А ест и чувствует, как тепло разливается по телу. Не только от пищи. От чего-то ещё.От того, что кто-то — не Лилиан, не призрак, не разработчики игры — кто-то живой, настоящий, такой же, как она, посмотрел на неё и увидел. Не Лилиан Сноу, которую все ненавидят. А человека, которому нужна помощь.«Спасибо», — мысленно говорит она.Не шепчет. Не поворачивается. Просто отправляет эту мысль через стол, через свечи, через шёпот придворных.И ей кажется — она почти уверена — что его пальцы снова постукивают по столу. Один-два-три.«Пожалуйста», — отвечает этот ритм.Со А доедает. Не всё — слишком много, желудок не привык. Но достаточно, чтобы голод перестал жечь изнутри. Достаточно, чтобы мысли стали яснее. Достаточно, чтобы страх отступил на шаг.Она поднимает голову. Смотрит в окно — серое, холодное, с витражами, которые режут свет на кровавые лоскуты.Рядом с принцессой граф молчит. Не ест. Пьёт вино. Смотрит куда-то в стену.Но иногда — на долю секунды — его взгляд скользит к концу стола. К ней. И в этом взгляде — не холод. Не жалость. Не любопытство.Твёрдость. Обещание. «Я здесь. Ты не одна. Мы справимся».Со А убирает руки под стол. Кладёт ладони на колени. И сжимает их в кулаки — не от гнева. От решимости.«Мы встретимся, — обещает она ему мысленно. — Не здесь. Не сейчас. Но мы встретимся. И тогда я скажу тебе спасибо. По-настоящему».Она не знает, как он очутился в этом мире. Не знает, хочет ли он вернуться. Не знает, можно ли ему верить.Но сегодня он дал ей еду. Не украденную. Не выпрошенную. А ту, которую она заслуживает как человек.И этого достаточно. Пока что.

***

Тео стоит у стены, за спиной графа. Он всегда здесь. За спиной. В тени. Там, где его не замечают. Где он — мебель, тень, пустое место. Он привык. Он вырос с этим знанием: слуга не должен смотреть. Не должен видеть. Не должен чувствовать.Но сегодня он видит всё.Коридор вдоль стены — узкий, едва освещённый редкими свечами в высоких подсвечниках. Тео сливается с каменной кладкой. Его серая ливрея — такого же цвета, как стены в полумраке. Он мог бы быть призраком. Он и есть призрак. Тот, кто есть, но которого никто не замечает.Он смотрит на зал — на длинный стол, на накрашенных придворных, на принцессу, которая смеётся слишком громко. Но его взгляд всё время возвращается к одному месту. В конец стола. Туда, где сидит она.Лилиан Сноу.Он видит, как она входит. Платье бледно-золотое, на размер меньше, трещит по швам. Она идёт с прямой спиной — слишком прямой, как солдат перед расстрелом. Не плачет. Не сжимается. Не смотрит в пол. Идёт.Тео задерживает дыхание. Вчера он видел её утром — в щель приоткрытой двери. Она рисовала кота на стене. Камнем. Серьёзно? Кого рисуют камнем? Кого рисуют в этом проклятом замке, где даже улыбка — оружие?Она рисовала. И кот получился — смешной, кривой, с бантиком. Живой.Тео тогда отшатнулся. Испугался. Не её — себя. Своего сердца, которое забилось быстрее.Сейчас он не может отвести взгляд.Она садится. Тео видит, как она опускается на стул — медленно, осторожно, как будто боится, что стул сломается. Или что её прогонят. Спина прямая. Плечи расправлены. Голова поднята.Она — в конце стола. Одна. Вокруг неё — пустые стулья. Как будто место заражено. Как будто она — чума.Тео видит, как она смотрит на пустую тарелку перед собой. Секунду. Две. Потом поднимает голову. Зовёт слугу.— Мне нужен прибор.Тихо. Но Тео слышит. Он всегда слышит. Он привык вслушиваться в тишину — в ней больше правды, чем в громких словах.Слуга — тот, с бледным лицом и бегающими глазками — слышит. Тео видит, как он вздрагивает, услышав её голос. Видит, как его плечи напрягаются. Видит, как он делает выбор.Слуга отворачивается. Идёт к другому концу стола. Делает вид, что не услышал.Тео сжимает зубы. Под ливреей, на груди, под рёбрами, что-то сжимается. Не сердце — сердце бьётся ровно. Что-то другое. Острое. Как заноза, которую нельзя вытащить.Он смотрит на неё. Она не зовёт второй раз. Не кричит. Не плачет. Просто сидит. С прямой спиной. С руками, сжатыми в кулаки под столом.Тео видит эти кулаки. Видит, как побелели костяшки. Видит, как ногти впиваются в ладони.Она не сдаётся. Не плачет. Не просит. Но она — на грани. Он чувствует. Как чувствуют запах дыма за секунду до того, как вспыхнет пожар.«Не сдавайся, — шепчет он мысленно. — Пожалуйста. Не сдавайся».Она не слышит. Конечно, нет. Он — тень. У него нет голоса.Он переводит взгляд на графа.Эдриан Винтервуд сидит справа от принцессы. Его лицо — каменная маска. Ни улыбки. Ни гнева. Ничего. Тео знает этого человека. Служит ему три года. Граф всегда был холодным. Расчётливым. Почти жестоким.Но сегодня он другой.Тео заметил это утром, когда граф назвал его по имени. Впервые за три года. Не «слуга». Не «эй, ты». «Тео».Тогда Тео подумал: «Может, я ослышался». Но сейчас, глядя на графа, он понимает — не ослышался. Граф изменился. Не внешне — внутри. Как будто в ледяную статую вселился кто-то живой.Граф поднимает кубок. Держит его тремя пальцами — не как местные аристократы, которые хватают кубок двумя руками, как будто боятся уронить. Тео это замечает. Он замечает всё. Это его работа — видеть детали. Но эта деталь… странная. Неправильная. Как будто граф пил не из кубков, а из чего-то другого. Из кружек? Из чашек?Граф ставит кубок. Пальцы постукивают по столу. Один-два-три. Ритмично. Почти механически.Тео никогда не видел, чтобы граф так делал. Никогда.Он смотрит на лицо графа. На его глаза — цвета старого серебра. Они скользят по залу — лениво, равнодушно, как у человека, которого всё это утомило. А потом — замирают.На ней.На Лилиан Сноу, которая сидит в конце стола с пустой тарелкой.Тео видит этот взгляд. Видит, как глаза графа сужаются. Как исчезает лень. Как появляется что-то новое — твёрдое, тяжёлое, почти горячее.Это не холод. Не расчёт. Не жестокость.Внимание.Не то внимание, которое уделяют красивой женщине или полезному союзнику. Другое. Более глубокое. Словно она — задача, которую он не может решить. Словно она — код, в котором он не может найти ошибку. Словно она — загадка, от которой зависит всё.Тео смотрит на графа и чувствует, как внутри поднимается что-то неприятное. Липкое. Колючее.«Что между ними происходит?» — думает он. — «Почему он смотрит на неё так? Почему он вообще на неё смотрит?»Граф никогда не смотрел на Лилиан. Никогда. Она была тенью. Мебелью. Пустым местом. Как и он сам, Тео. Два призрака в одном замке.Но сегодня граф смотрит на неё — и не может отвести глаз.Тео переводит взгляд на Лилиан.Она тоже смотрит на графа. Не отводит глаза. Не опускает голову. Не прячет взгляд, как положено девушке её положения.Она смотрит — и в её взгляде…Тео не может подобрать слово. Не страх. Не просьба. Не надежда.Вызов. И вопрос.«Ты кто?» — спрашивают её глаза. — «Почему ты смотришь на меня? Что тебе нужно?»Они смотрят друг на друга. Секунду. Две. Вечность.Тео чувствует, как воздух в зале становится плотнее. Как будто перед грозой. Как будто сейчас что-то произойдёт — что-то, что нельзя будет остановить.Он не знает, что именно. Но знает: это что-то меняет всё.Граф отводит взгляд первым. Опускает глаза в кубок. Пальцы постукивают по столу — быстрее, чем раньше.Лилиан тоже отворачивается. Смотрит на свою пустую тарелку. На пустой стол. На еду, до которой не может дотянуться.Тео смотрит на неё. На её сжатые кулаки под столом. На её прямую спину. На её лицо — бледное, тонкое, с глазами, которые не плачут, но могли бы.Ему не нравится этот взгляд.Не нравится, как граф смотрит на неё — с этим странным, почти отчаянным вниманием. Не нравится, как она смотрит на графа — с вызовом и вопросом, на который у Тео нет ответа.Он не знает, почему. Не хочет знать. Боится знать.Но сердце сжимается.Не от жалости. Не от сострадания. От чего-то более острого. Более личного. От того, что он, Тео, слуга, тень, пустое место, вдруг понял: он не безразличен. Он не может смотреть на неё и оставаться спокойным.Она рисует котов на стенах. Она не плачет, когда весь мир против неё. Она смотрит в глаза графу, как равная.И Тео… Тео завидует. Не графу — нет. Графу он не завидует. Граф — ледяная статуя, которая сегодня ожила непонятно зачем. Тео завидует ей. Её силе. Её способности не ломаться.«Я бы не смог, — думает он. — Я бы сломался. Я бы заплакал. Я бы спрятался в углу и плакал, пока никто не видит».Она не прячется. Сидит с прямой спиной. Смотрит в глаза своим врагам.Граф снова поднимает голову. Смотрит на слугу — не на неё, на слугу, который отказал ей в приборе. Тео видит этот взгляд. Ледяной. Тяжёлый. Такой, от которого хочется стать меньше, стать незаметнее, исчезнуть.Слуга бледнеет. Бежит к серванту. Берёт прибор. Подносит Лилиан.Тео смотрит на это и чувствует, как внутри всё переворачивается.«Он сделал это для неё, — понимает Тео. — Он заставил слугу принести прибор. Не словом — взглядом. Он защитил её. Публично. Перед всеми».Тео не знает, что это значит. Не знает, что между ними происходит. Не знает, почему его сердце сжимается сильнее с каждой секундой.Он знает только одно: он стоит у стены, в тени, и смотрит на женщину, которая рисует котов на стенах и ест хлеб, который не пришлось воровать.И он хочет подойти к ней. Сказать: «Я видел вашего кота. Он прекрасен».Но он — слуга. У него нет права голоса. Нет права на чувства. Нет права даже на это — стоять и смотреть.Тео опускает глаза. Смотрит в пол. На каменные плиты, которые помнят шаги всех, кто когда-либо проходил по этому коридору.«Забудь, — говорит он себе. — Ты — тень. У теней нет сердца».Но сердце сжимается.И он ничего не может с этим сделать.

***

Завтрак заканчивается. Не резко — не обрывается, как лезвием. Он тает, как утренний туман над болотами. Придворные отодвигают стулья — с визгом, с шорохом тяжёлых юбок, с лязгом серебра, которое бросают на тарелки. Смех — всё такой же фальшивый — разлетается по залу, как стая вспугнутых птиц. Кто-то подходит к принцессе, целует край её платья. Кто-то шепчется у окна, косясь на пустой конец стола.Со А сидит и смотрит, как они расходятся. Как зал пустеет. Как свечи догорают, оплывая горячим воском на серебряные подсвечники.Никто не подходит к ней. Никто не прощается. Никто даже не смотрит в её сторону — все делают вид, что стул в конце стола пуст. Что человека на нём нет. Что его никогда не было.Она встаёт. Медленно. Ноги затекли — она сидела неподвижно целый час, боясь пошевелиться, боясь привлечь внимание, боясь дать им повод для новой насмешки. Платье — бледно-золотое, чужое, тесное — трещит по швам, когда она выпрямляется.Она идёт к выходу. Одна.Никто не идёт с ней. Никто не провожает взглядом. Её выход — пустое событие, которое не замечают. Как падение листа в лесу. Как выдох умирающего. Как она сама.Со А выходит в коридор. И мир становится другим.Здесь, за тяжёлыми дубовыми дверями, нет фальшивого света свечей, нет притворных улыбок, нет запаха жареного мяса и духов. Здесь — холод. Каменный, вековой, въевшийся в стены. Здесь — тишина. Такая густая, что её можно резать ножом.Коридоры длинные, пустые, холодные. Факелы горят редко — через один, а то и через два. Их пламя чадит, мечется, отбрасывает дикие тени на стены. Свечи в высоких подсвечниках — жёлтые, мёртвые — горят ровно, безжизненно. Свет от них — никакой. Он не греет, не разгоняет тьму, только подчёркивает её.Со А идёт. Шаги — её собственные, Лилиан, чужие — гулко отдаются от каменных плит. Эхо подхватывает их, множит, разносит по коридору, как сплетню. Кажется, что за ней кто-то идёт. Но она не оборачивается. Знает — никого. Только её тень, которая вытягивается на стене, как призрак.Она сворачивает в восточное крыло.Здесь ещё темнее. Окна — узкие, стрельчатые — выходят на внутренний двор, но свет снаружи не пробивается сквозь грязные стёкла. Только серое, безнадёжное марево. Пол — каменный, скользкий, кое-где покрытый соломой, которая давно сгнила и превратилась в труху.Проходит мимо слуг.Они стоят у стен — двое, трое, четвёрто — в серых ливреях, с белыми передниками. Женщины. Мужчины. Молодые и старые. Когда она проходит, они отворачиваются. Не все — некоторые просто опускают глаза. Но никто не смотрит в лицо. Никто не кивает. Никто не шепчет «добрый день, госпожа».Они делают вид, что не видят её. Или видят, но не хотят замечать. Со А знает эту игру. В реале она тоже была невидимкой. Но там — по своему выбору. Здесь — по приговору.«Ты — изгой, — напоминает она себе. — Ты — та, на кого можно показывать пальцем. Та, чьё имя произносят шёпотом и с усмешкой».Она идёт дальше. Спина — прямая. Плечи — расправлены. Голова — поднята.Проходит мимо лорда.Толстый, с красным лицом, в зелёном камзоле, расшитом золотом. Он стоит у окна с другим дворянином — тощим, как жердь, с длинным носом и масляными глазками. Они о чём-то шепчутся. Увидев её, лорд замолкает. Провожает её взглядом. И громко — специально громко, чтобы она слышала — бросает:— Серая мышь.Слова падают, как камни. «Серая мышь». Никто. Ничтожество. Та, кто не заслуживает даже имени.Со А не оборачивается. Не ускоряет шаг. Не сжимает кулаки — хотя пальцы сами собой сворачиваются в кулаки под юбками.Она не плачет. Слёз нет. Только сухость в горле и комок страха, который застрял где-то между грудью и горлом, и его нельзя ни проглотить, ни вытолкнуть.Идёт.Коридор тянется бесконечно. Поворот. Ещё один. Лестница — каменная, стёртая сотнями ног. Подъём. Ещё один коридор. Дверь. Её дверь — тяжёлая, дубовая, с бронзовой ручкой в виде львиной головы.Она толкает её. Входит.Комната встречает её тишиной.Не той, что в коридоре — пустой, враждебной. Другой. Тягучей, как патока. Как будто комната ждала её. Как будто стены помнят.Со А закрывает дверь. Прислоняется к ней спиной. Стоит так секунду. Другую. Потом сползает вниз, по двери, по гладкому дереву — медленно, как восковая свеча.Садится на пол.Прямо на пол. На холодный каменный пол, который помнит шаги всех, кто жил в этой комнате до неё. Плиты — холодные, шершавые, с мелкими трещинами. Холод пробирается сквозь юбки, сквозь тонкие чулки, впивается в кожу.Она поджимает ноги. Обнимает колени. Прижимает подбородок к коленям.Поза эмбриона. Поза человека, который хочет стать маленьким, незаметным, невидимым. Поза, которую она принимала в реале, когда мир становился слишком тяжёлым.Смотрит на нарисованного кота.Он всё ещё там. На стене, за шкафом, который она отодвинула утром. Маленький, смешной, с усами и бантиком. Уголь — нет, камень — лёг неровно, линии грубые, но кот смотрит на неё живыми глазами.— Ты не представляешь, как я хочу домой, — шепчет она.Голос — чужой, Лилиан — дрожит. Не от страха. От усталости. От той огромной, всепоглощающей тоски, которая не проходит, даже когда спишь. Которая всегда с тобой. Которая стала частью тебя.Кот молчит.Он нарисован. У него нет рта. Нет голоса. Есть только глаза — две точки, которые смотрят на неё с немым вопросом.— Я хочу в свою вонючую квартиру.Со А сжимает колени сильнее. Ногти — короткие, некрашеные — впиваются в ткань платья.— К своим долгам. К своей никчёмной жизни.Слова падают в тишину, как камни в колодец. Без всплеска.— Потому что там я хотя бы знала, кто я.А здесь — кто она? Лилиан Сноу? Жертва? Серая мышь? Девушка, которую ненавидят все, даже слуги? Или Со А — художница, которая рисует на стенах котов, потому что не может рисовать больше ничего?Она не знает. Границы стёрлись. Лица смешались. Она больше не понимает, где кончается Лилиан и начинается Со А. Где заканчивается игра и начинается реальность.Тишина.Только её дыхание. Только сердцебиение — чужое, слабое, но упрямое. Только капли воды, которые падают где-то за стеной — может быть, труба протекает, как в её подвале в Сеуле.Со А утыкается лицом в колени. Не плачет. Слёзы не идут. Они застряли где-то глубоко, в том месте, где прячутся все её настоящие чувства. Только всхлипы — сухие, хриплые — вырываются из груди.Она сидит так. Минуту. Две. Пять.И вдруг слышит.Шаги.За дверью. В коридоре. Кто-то идёт — медленно, осторожно, как будто боится, что его услышат.Со А замирает. Поднимает голову. Прислушивается.Шаги приближаются. Останавливаются.Прямо у её двери.Тишина. Дыхание — чужое, сбивчивое. Кто-то стоит за дверью и дышит. Боится войти. Или боится уйти.Со А смотрит на дверь. На щель между дверью и полом — там темно, ничего не видно.Дверь приоткрывается.Медленно. Со скрипом. На ширину пальца. На два.В щели — чей-то глаз.Со А узнаёт его сразу. Не цвет — в щели темно, цвета не разобрать. Не форму — хотя она запомнила её утром, когда он смотрел на неё из-за шкафа.Взгляд.Тревожный. Вопросительный. Не враждебный. Не презрительный. Боящийся.И волосы — рыжие, как осенние листья, как медь, как огонь в камине. Веснушки — рассыпанные по щекам, как маленькие звёзды.Тео.Слуга. Тот, который стоял за спиной графа. Тот, который видел, как она просила прибор. Тот, который смотрел на неё не как на «серую мышь», а как на человека.Он смотрит на неё. Она смотрит на него.Между ними — щель в двери. Полметра. Целый мир.Со А хочет сказать что-то резкое. «Что тебе надо?», «Убирайся», «Не подглядывай». Слова вертятся на языке — колючие, злые, защитные.Но она не может.Потому что он смотрит на неё как на человека. Не как на изгоя. Не как на нищую. Не как на «серую мышь».Как на равную. Как на ту, кого можно пожалеть. Кому можно помочь.И это ломает её защиту быстрее, чем любая насмешка.— Вам помочь, госпожа? — шепчет он.Голос — тихий, почти беззвучный. Он боится. Боится, что его прогонят. Боится, что она закричит. Боится, что кто-то услышит.Со А смотрит на него. На его рыжие волосы, на веснушки, на глаза — карие, тёплые, напуганные.Она чувствует, как внутри поднимается что-то тёплое. Не благодарность — слишком рано для благодарности. Не облегчение. Что-то другое. Меньшее, но важное. То, что она не одна.Не полностью. Не так, как минуту назад, когда она сидела на полу и шептала коту о своей вонючей квартире. Есть кто-то, кто видит её. Кто не отворачивается. Кто спрашивает: «Вам помочь?».Она мотает головой. Один раз. Коротко.Тео кивает. Не обижается. Не настаивает. Он понимает. Может быть, даже больше, чем она думает.— Если что-то понадобится... — он не договаривает. Просто смотрит на неё секунду. Другую. Потом медленно, осторожно закрывает дверь.Она слышит его шаги. Они удаляются — тихие, почти беззвучные. Тают в коридоре.Со А остаётся одна.Но теперь — иначе.Она сидит на полу, обняв колени. Смотрит на нарисованного кота. И чувствует, как внутри — где-то глубоко, под слоями страха, тоски и усталости — загорается маленький огонёк.Не надежда. Пока не надежда. Но что-то, что может стать надеждой.«Он увидел меня, — думает она. — Не граф. Не принцесса. Не эти фальшивые придворные. Он. Слуга. Рыжий мальчик с веснушками».Она не знает, как его зовут. Не знает, почему он пришёл. Не знает, можно ли ему верить.Но он спросил: «Вам помочь?»И в этом вопросе было больше человечности, чем во всех улыбках принцессы, всех поклонах придворных, всех речах графа.Со А проводит рукой по стене — по холодному камню, по шершавой штукатурке. Кот смотрит на неё. Усы топорщатся. Бантик кривой.— У меня есть кот, — шепчет она. — И есть рыжий мальчик, который меня видит.Она закрывает глаза. Прислоняется головой к стене.За окном кричат павлины. Где-то в замке звенит посуда — слуги убирают со столов. Жизнь идёт своим чередом.А Со А сидит на полу в комнате, которая не её, в теле, которое не её, и учится принимать помощь от тех, кто её не должен предлагать.«Спасибо, — мысленно говорит она ему, уже ушедшему. — Спасибо, что не отвернулся».Она не знает, услышал ли он. Но ей кажется — на секунду, на долю секунды — что шаги за дверью замедлились. Всего на миг. А потом пошли дальше.Со А открывает глаза. Смотрит на кота.— Завтра нарисую тебе друга, — шепчет она.И почти улыбается.

***

Мин Джун возвращается в свои покои.Коридоры замка — такие же длинные, холодные, безликие. Он идёт быстро, почти бежит, но старается не показывать этого. Плечи расправлены. Голова поднята. Шаг — ровный, спокойный. Он уже научился ходить в этом теле — не спотыкаться, не сбиваться с ритма. Тело графа Эдриана Винтервуда слушается его всё лучше. Или это он слушается тело? Мин Джун больше не знает.Он чувствует спиной взгляды. Придворные, слуги, стража — все смотрят на него, когда он проходит мимо. Или делают вид, что не смотрят. Шёпот — тихий, шипящий, как змеиный — ползёт за ним по коридору.«Граф сегодня бледен».«Принцесса вчера снова кричала».«Свадьба под угрозой».Мин Джун не оборачивается. Не ускоряет шаг. Он уже понял: в этом мире нельзя показывать слабость. Нельзя показывать, что ты слышишь. Нельзя показывать, что тебе больно.Он идёт. Считает шаги. Один, два, три — левый коридор. Семь, восемь, девять — мимо портрета старого короля. Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать — малый зал. Двадцать три — его дверь. Тяжёлая, дубовая, с бронзовым молотком в виде львиной головы.Он толкает дверь. Входит.Покои графа — огромные, холодные, почти пустые. Камин — настоящий, живой — горит в углу, но его тепло не доходит до стен. Тяжёлые шторы цвета запёкшейся крови затянуты, скрывая окна. Тёмный дуб, резные панели, гербы. Кровать под балдахином — такая широкая, что на ней могли бы спать четверо. И он — один.Мин Джун останавливается посреди комнаты. Закрывает глаза. Делает вдох. Выдох.«Ты справился. Ты выдержал этот завтрак. Ты не провалился. Ты живой».Он открывает глаза. Смотрит в камин. Огонь пляшет, отбрасывает тени на стены. Жёлтый, живой, почти уютный. Но Мин Джун знает — это обман. В этом замке даже огонь в камине врёт.Сзади — тихие шаги. Мягкие, почти беззвучные. Мин Джун не оборачивается. Он знает, кто это.Тео.Тео подходит сзади. Осторожно, как будто боится спугнуть. Его руки — худые, веснушчатые, с длинными пальцами — касаются плеч графа. Снимает плащ — тяжёлый, чёрный, с горностаевой отделкой. Движения — привычные, отработанные. Он делал это тысячи раз.Мин Джун чувствует тепло его рук через тонкую рубашку. Странно — в этом ледяном замке руки слуги оказываются теплее, чем камин.Тео вешает плащ на вешалку — деревянную, резную, в форме оленя. Поправляет складки. Делает шаг назад. Замирает.— Ваша светлость, вы сегодня мало ели.Голос — тихий, почти безразличный. Но Мин Джун слышит в нём что-то ещё. Беспокойство. Заботу. Ту, которую не ждёшь от слуги.Мин Джун не поворачивается. Смотрит в огонь.— Не был голоден.Это неправда. Он был голоден. Он не ел нормально со вчерашнего дня. Но за этим столом, под взглядами придворных, под улыбкой принцессы, под шепотками — он не мог проглотить ни куска. Только вино. Которое не пьянило. Которое было горьким, как его жизнь в реале.Тео молчит. Секунду. Две. Потом — осторожно, почти шёпотом:— Вы вчера тоже мало ели. И позавчера.Мин Джун замирает.Слова падают в тишину, как камни в воду. Круги расходятся по комнате, по каменным стенам, по тёмному дереву.Он поворачивается.Резко. Быстро. Глаза — цвета старого серебра — впиваются в лицо слуги.— Ты следишь за мной?Голос — жёстче, чем он планировал. В нём — не только вопрос. В нём — страх. Тот самый, который он носит в себе с момента пробуждения в этом мире. Страх, что его раскусят. Что поймут: он не настоящий граф. Он — чужак. Самозванец.Тео опускает глаза. Его ресницы — рыжие, длинные — дрожат. Веснушки на щеках становятся ярче на побледневшей коже.— Я слуга, ваша светлость. Я замечаю.Голос — ровный, спокойный. Но Мин Джун слышит: в нём нет страха. Нет вины. Только правда. Простая, как этот каменный пол. Слуги замечают всё. Это их работа. Это их защита. Знать — значит выжить.Мин Джун смотрит на него. На его опущенные глаза, на его дрожащие ресницы, на его руки — худые, с длинными пальцами, которые только что снимали плащ.«Он не враг, — думает Мин Джун. — Он просто… видит. То, что другие не хотят замечать».Он отворачивается. Смотрит в камин. Огонь пляшет, потрескивает, выбрасывает снопы искр.Тишина. Только огонь. Только их дыхание. Только потрескивание углей.Мин Джун делает шаг. К камину. Останавливается. Смотрит на пламя.— Что ты думаешь о Лилиан Сноу?Слова срываются с губ раньше, чем он успевает подумать. Он не планировал это спрашивать. Не хотел. Но внутри — там, где живёт тот самый страх, то самое одиночество — что-то подталкивает его. Проверить. Узнать. Понять, не один ли он видит в ней не «серую мышь», а человека.Тео замирает.Мин Джун не видит его лица — стоит спиной. Но слышит, как сбивается его дыхание. Как сердце — молодое, горячее — пропускает удар. Как воздух в комнате становится плотнее.— О сводной сестре принцессы? — голос Тео — осторожный, почти беззвучный. Он проверяет. Уточняет. Боится ошибиться.— Да.Мин Джун не оборачивается. Смотрит на огонь. Пламя лижет поленья, и ему кажется, что он видит в нём её лицо. Бледное, тонкое, с большими глазами, которые смотрели на него через весь зал.Тео молчит. Долго. Так долго, что Мин Джун начинает думать — не ответит. Потом:— Она… тихая.Голос — тихий, почти шёпот. Как будто он боится, что стены услышат. Что кто-то донесёт. Что эти слова станут приговором.— Все её избегают.Мин Джун кивает. Он видел. Пустые стулья вокруг неё. Отвёрнутые лица. Шёпот за спиной. «Серая мышь».— Но сегодня я видел, как она рисует.Мин Джун резко оборачивается.Тео стоит у двери, опустив глаза. Его руки — сцепленные за спиной — дрожат. Но голос — ровный, почти спокойный.— Рисует? — Мин Джун не верит. В игре Лилиан не рисовала. У неё не было этого навыка. Не было этой детали.— Кота, — говорит Тео. — На стене. Углём.Он поднимает глаза на секунду — и Мин Джун видит в них что-то странное. Трепет. Восхищение. И боль. Ту самую, которую сам чувствовал, когда смотрел на скриншоты Лилиан в своей подвальной квартире.— Камень, — добавляет Тео. — Она рисовала острым камнем. Кот получился… живым.Мин Джун смотрит на него. На его рыжие волосы, на веснушки, на глаза, которые снова опущены.«Он видел. Он заметил. Он — единственный, кроме меня, кто увидел в ней не жертву, а человека».— Он был с бантиком, — добавляет Тео. И в его голосе — тепло. То, которое не спрячешь за маской слуги. — Кот. С бантиком. И усами.Мин Джун отворачивается. Смотрит в камин. Огонь потрескивает, и в этом треске ему слышится что-то новое. Не угрозы. Не шепотки. Что-то живое. Что-то, что напоминает: в этом мире есть не только ложь, притворство и жестокость. Есть ещё рисунки на стенах. Коты с бантиками. И люди, которые их рисуют.Тишина. Долгая. Тягучая.Мин Джун садится в кресло. Тяжёлое, дубовое, с высокой спинкой. Обитое бархатом цвета ночного неба. Он откидывается на спинку. Смотрит в камин. Огонь лижет поленья, и ему кажется, что он видит в нём её. Лилиан. Со А. Девушку, которая рисует котов на стенах.Он молчит. Думает. Решает.— Завтра ты отнесёшь ей записку. От меня.Тео вздрагивает. Мин Джун слышит, как сбивается его дыхание. Как он делает шаг вперёд — почти машинально — и замирает.— Какого содержания, ваша светлость? — голос — ровный, но в нём дрожь. Та, которую не спрятать.Мин Джун поворачивается к нему. Смотрит в глаза — карие, тёплые, испуганные.Он боится, — понимает Мин Джун. — Не за себя. За неё.— Скажешь, что это… приглашение на урок этикета.Слова даются тяжело. Он не умеет врать. В реале он был плохим лжецом. Здесь — приходится учиться.— Чтобы улучшить её репутацию перед свадьбой.Тео смотрит на него. Долго. Так долго, что Мин Джун чувствует на себе этот взгляд — как рентген, как сканер, как допрос.«Он не верит, — думает Мин Джун. — И правильно. Потому что это не совсем правда».Но Тео кивает. Опускает глаза.— Слушаюсь, ваша светлость.Он делает шаг назад. К двери. Но Мин Джун видит: его руки — сцепленные за спиной — дрожат. Его плечи — напряжены. Его сердце — бьётся где-то в горле.«Что с тобой, Тео? — хочет спросить Мин Джун. — Почему ты так переживаешь за неё?»Но не спрашивает. Потому что боится ответа. Потому что знает: в этом мире даже простые ответы ведут к сложным последствиям.Тео выходит. Дверь закрывается с глухим стуком.Мин Джун остаётся один. Смотрит в камин.«Зачем я это сделал? — думает он. — Зачем я впутываю её? Зачем я впутываю себя?»Он не знает. Но знает одно: он не может оставить её там. В конце стола. Одну. С пустой тарелкой. С ненавидящими взглядами.Он помнит, как она смотрела на него. С вызовом. С вопросом. «Ты тоже оттуда?»«Да, — мысленно отвечает он. — Я оттуда. И я помогу тебе. Даже если это будет стоить мне всего».Он закрывает глаза. Огонь за веками — красный, тёплый, живой.«Держись. Я приду».

***

Тео идёт по коридору.Быстро. Почти бежит. Сердце колотится где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Он сжимает кулаки, пытается успокоиться. Не получается.«Зачем графу Лилиан? — думает он. — Зачем ему приглашать её на уроки этикета? Он же не занимается с ней. Он вообще никогда не замечал её».Тео вспоминает взгляд графа на завтраке. Как он смотрел на неё. Не холодно. Не расчётливо. С чем-то… тёплым. Почти нежным.Тео чувствует, как внутри поднимается что-то острое. Колючее. То, что он не хочет называть.Ревность.«Нет, — отмахивается он. — Не может быть. Я — слуга. У меня нет права на ревность. Нет права на чувства».Но сердце не слушается. Оно бьётся быстрее, когда он думает о ней. О Лилиан, которая рисует котов на стенах. Которая не плачет, когда весь мир против неё. Которая смотрит на графа как на равного.«Почему граф вдруг заинтересовался ею? — думает Тео. — Неужели… он хочет ей помочь?»Тео останавливается у окна. Смотрит в серое небо. Павлины внизу ходят по мраморным дорожкам, распустив хвосты.«Или что-то другое?»Он не знает. Не хочет знать. Боится знать.Но одно он знает точно.Он будет следить. Он защитит её. Даже если граф — против. Даже если весь замок — против. Даже если сердце разобьётся на тысячи осколков.Тео отходит от окна. Идёт дальше. В свою каморку — маленькую, холодную, с одним узким окном под потолком.Он ложится на кровать — жёсткую, узкую, с панцирной сеткой, которая скрипит при каждом движении.Закрывает глаза. Видит её. Лилиан Сноу. С котом на стене.— Я защищу тебя, — шепчет он в темноту. — Даже если ты никогда не узнаешь. Даже если никогда не скажешь спасибо.Он не знает, слышит ли она. Не знает, есть ли между ними та связь, что позволяет чувствовать чужие мысли.Но ему кажется — на секунду, на долю секунды — что кто-то шепчет в ответ:«Спасибо».Тео открывает глаза. Смотрит в потолок. Тёмный, каменный, с паутиной в углах.— Спокойной ночи, госпожа, — шепчет он.И закрывает глаза.