Глава 218 — Земля, где нет безгрешных

Дата выхода оригинала: 04.01.23

Рафаэль привёз Ариадну к верховьям реки Тибр, протекающей за городскими стенами Сан-Карло. Стояла хмурая поздняя осень, но холмистый берег, усыпанный кипарисами, был прекрасен.

— Ариадна, благодаря вам у меня появилась возможность подышать свежим воздухом за пределами города, — произнёс Рафаэль, подставляя лицо прохладному речному ветру. — Когда по стране рыскала армия Галлико, о таком нельзя было и мечтать.

Она едва заметно улыбнулась и опустила взгляд на свою правую руку.

Если галликанцы потерпели поражение благодаря ей… если та свобода, которой они с Рафаэлем сейчас наслаждаются, действительно стала плодом её благих деяний, — зачтётся ли это, когда придёт время взвешивать её грехи и заслуги?

Но… где заканчиваются мои заслуги и начинаются мои грехи?

Скопление огоньков, скрытое под плотной перчаткой, не отзывалось. Это была настоящая пытка надеждой.

— Идёмте. Я не дам вам замёрзнуть, — сказал Рафаэль.

Расстелив на песчаном берегу плетёную подстилку, он усадил Ариадну, а затем собрал сухие ветки и ловко развёл костёр.

Погода словно была на их стороне: речной ветер был не слишком сильным, а осенняя прохлада лишь придавала моменту особое очарование.

Рафаэль набросил на плечи Ариадны плед, чтобы она могла согреться у пылающего костра, и с лёгкой улыбкой произнёс:

— А ведь разгорелось лучше, чем я думал.

— Очень тепло, — отозвалась Ариадна.

— Ну нет, так не пойдёт. Не годится, если вы согреетесь только этим. Я ведь на случай холода принёс ещё кое-что, — с игривым укором возразил Рафаэль. Он открыл плетёную корзину и достал из неё два панини и бутылку с длинным горлышком. — Та-дам!

— Что это?

— Пища для души.

Бутылка, которую Рафаэль достал из плетёной корзины, оказалась портвейном.

— Поставки в Сан-Карло остановились. Сейчас такое можно раздобыть только в винных погребах нашей семьи, — сказал он.

Наполнив портвейном два оловянных кубка, он протянул один из них Ариадне. Она рассмеялась от нелепости происходящего.

— Вы же готовитесь принять духовный сан. Разве вам позволено пить?

Конечно, кардинал де Маре держал у себя в кабинете целые запасы граппы, но он был скорее политиком, чем священником. А вот для рядовых клириков и послушников действовал строгий сухой закон.

Рафаэль ещё даже не был послушником, а значит, именно сейчас ему следовало особо строго воздерживаться от вина. Но он лишь усмехнулся и лихо осушил свой кубок одним глотком.

— Холодно ведь. Ничего не поделаешь.

Пожав плечами, он поставил кубок на подстилку. Ариадна в изумлении прикрыла рот рукой: этот залихватский глоток совершенно не вязался с его утончённой внешностью.

— И вы ещё хотите стать посланником Господа? Грешно, грешно, — покачала головой Ариадна, отчасти подшучивая, а отчасти укоряя его.

Но Рафаэль, ничуть не смутившись, снова наполнил свой кубок.

— Человеку свойственно грешить, — произнёс он, поднося вторую порцию к губам. — На то мы и люди.

Его взгляд устремился вдаль, на неспешно текущую реку.

— Единственные безгрешные люди на земле — это новорождённые младенцы, у которых просто ещё не было возможности совершить грех.

Его голос звучал твёрдо, словно он зачитывал катехизис.

— Абсолютная безупречность — это не та добродетель, которой может обладать человек, — добавил он.

— Тогда почему мы живём, изо дня в день слушая поучения о том, что нельзя грешить? — отозвалась Ариадна пустым, безжизненным голосом.

Бежать к недостижимой цели — слишком тяжело и грустно.

— Какой вообще смысл стремиться к невозможному идеалу? — Её взгляд дрогнул. — Разве это не настоящая пытка — вечно гнаться за тем, чего никогда не сможешь достичь?

— Именно поэтому Писание гласит: человек рождается с первородным грехом, чтобы через страдания обрести просветление, — с раздражающей бодростью ответил Рафаэль.

Но Ариадна не сдавалась и упорно продолжала:

— И всё же… если в конце все мы обречены на неудачу, есть ли разница между тем, кто грешил много, и тем, кто грешил мало?

Вместо ответа Рафаэль допил второй кубок и вытер губы рукавом. Вино сделало их ярче.

— Кажется, я немного захмелел. А раз уж я пьян, расскажу кое-что, — прошептал он, склонившись к самому её уху.

На речном берегу не было ни души. Но, видимо, это была тайна, которую он ни за что не хотел произносить вслух.

— В детстве я терпеть не мог своего старшего брата.

Ариадна округлила глаза:

— Но я думала, вы с ним были очень близки.

Ведь Рафаэль де Бальтазар бросил всё ради брата и в полном одиночестве уехал в Падую. Мало кто из младших сыновей шёл на такие жертвы ради старших.

— Это уже потом, когда я вырос, — откровенно признался Рафаэль. — А в детстве я его ненавидел. Он ни на что не годился, но получил всё только потому, что родился чуть раньше меня.

Статус наследника семьи, земли, имущество — всё это принадлежало его покойному старшему брату Феличиано. И это при том, что Рафаэль учился лучше, соображал быстрее и даже в ловкости превосходил брата.

— А когда выяснилось, что я болен, моим заблуждениям и вовсе не стало предела.

Рафаэль во всём превосходил брата, а из-за болезни завладел ещё и безраздельным вниманием родителей.

— Тогда мне казалось, что весь мир у меня в руках. Но место наследника всё равно доставалось не мне. И я никак не мог с этим смириться.

И тогда Рафаэль начал изводить окружающих. Сперва это были просто детские капризы, но вскоре они вышли из-под контроля. В конце концов он перешёл черту.

— Мне было до слёз обидно. Почему я один должен страдать? Почему именно я лишён права стать наследником? Я не хотел болеть в одиночестве. Я хотел, чтобы брат тоже почувствовал эту боль.

Семилетний Рафаэль заставлял здорового брата по пять часов стоять под палящим солнцем, чтобы его кожа тоже обгорала. А потом жаловался родителям, выдумывая нелепую ложь, будто из-за Феличиано ему стало хуже.

Но брат лишь посмеивался и терпел все его выходки. Чувствительного, вечно раздражённого Рафаэля это злило ещё сильнее.

— Это всё потому, что ты не болеешь! — кричал он. — Ты не болеешь, вот и не понимаешь!

Однажды они играли у окна. Из-за прямых солнечных лучей глаза Рафаэля покраснели и опухли, по щекам градом покатились слёзы. Брат лишь сказал: «Перестань плакать, пойдём внутрь». В ответ Рафаэль сорвался на крик.

Феличиано с обидой на лице спросил:

— Что мне сделать, чтобы ты перестал злиться?

— Почувствуй то же, что и я! — завопил Рафаэль и выхватил из шкатулки для рукоделия самую длинную и толстую иглу.

Няня, присматривавшая за детьми, как раз ненадолго отлучилась.

— Эй, ты чего?.. — Феличиано отступил на шаг, но на этом всё. Он мог легко скрутить брата, но не стал этого делать.

Почувствовав свою безнаказанность, Рафаэль бросился на него с иглой.

— А-а-а!

Дальше всё погрузилось в хаос. Из глаза Феличиано текла кровь.

Увидев, что он сделал, маленький Рафаэль от страха разрыдался. Сбежались все домашние, и маркиза Бальтазар принялась кричать на сыновей, требуя ответа, как такое могло случиться.

Но Феличиано упрямо твердил:

— Мы просто играли, матушка. Мы баловались, и я случайно поранился.

Феличиано так никогда и не рассказал родителям, что Рафаэль ударил его намеренно. Однако инцидент с иглой не прошёл бесследно: его правый глаз покраснел и опух, у мальчика поднялась сильная температура.

А когда на глазу Феличиано появилось бельмо и стало ясно, что он больше никогда не сможет им видеть, Рафаэль, корчась от вины, подошёл к нему и спросил:

— Брат... почему ты не сказал маме правду?

— Это ничего бы не изменило, — ответил Феличиано. — Только расстроило бы родителей.

— Ты... ненавидишь меня за это?

Брат промолчал.

— Почему ты так упорно отказываешься злиться?

Феличиано повернулся всем телом, чтобы посмотреть на младшего брата здоровым левым глазом. В его ясном взгляде не было ни капли гнева.

— Я вообще редко злюсь, — сказал он. — И мне больше нравится, когда люди рядом со мной счастливы. Если я скажу, что это сделал ты, мама с папой расстроятся. А я этого не хочу.

Рафаэль был совершенно сбит с толку. Будь он на месте брата, им бы завладели жажда мести и обида. Да ради того, чтобы перетянуть на себя родительскую любовь, он не просто рассказал бы правду, а ещё и наговорил бы того, чего и в помине не было.

Не сумев найти ответ самостоятельно, Рафаэль решил обратиться к другому учителю.

— Отец, ты говорил, что аристократы должны быть лучше других, — начал он.

— Хм. Верно, — мягко ответил отец.

Маркизу Бальтазару тогда было чуть за тридцать. Он усадил младшего сына перед собой в седло так, чтобы на мальчика не попадали прямые солнечные лучи.

— Это потому, что мы должны подавать пример, да? — продолжил Рафаэль.

— Верно.

— Но… я ведь хорошо учусь и с мечом управляюсь лучше всех. Я всегда подаю пример остальным. Так почему наследником станет Феличиано?

Маркиз Бальтазар чуть понизил голос. В нём зазвучали строгие нотки.

— Рафаэль, подавать пример — это не значит просто показывать всем, какой ты способный. Глава семьи должен вести за собой весь род. В этом и заключается его истинная добродетель.

Маленький Рафаэль не до конца понял смысл его слов. Но в тот момент ему стало невыносимо стыдно за самого себя.

Время шло, и Рафаэль начинал понимать: умение бегло читать на раттанском, быстро считать в уме и отлично держаться в седле — всё это было второстепенно. Добродетели, которыми должен обладать по-настоящему достойный человек, оказались совсем иными.

Но тогда маленький Рафаэль лишь тихо всхлипывал, прижавшись к отцу. А маркиз Бальтазар молча гладил младшего сына по затылку.

Очнувшись от воспоминаний, Рафаэль проговорил:

— И после этого я признал превосходство брата. Он всегда был лучше меня… И именно он имел право стать главой семьи. Думаю, это можно назвать своеобразной преданностью. — Голос его слегка дрогнул. — Но… как бы я ни старался, как бы ни заботился о нём, это не помогло. Его глаз так и не исцелился.

Перед ними величаво текла река. Так же неумолимо текли и события, неподвластные человеческой воле.

— В тот день, когда брат окончательно ослеп на правый глаз, я плакал и просил у него прощения. Кажется, я тогда уже был подростком. И мой добрейший брат простил меня. До сих пор ума не приложу, как он смог. Но зрения ему это не вернуло.

Как бы хорошо Рафаэль ни относился к брату, как бы ни заботился о нём, как бы ни уступал ему во всём — это не отменяло того факта, что он лишил его зрения. Это был его личный, несмываемый грех. Непреложное прошлое.

— И следы моего греха тянулись всё дальше.

Феличиано умер, когда ему было чуть за двадцать; причиной стала необъяснимая горячка. Рафаэль до сих пор корил себя за смерть брата, подозревая, что та глазная инфекция впоследствии привела к лихорадке.

— Но если то, что случилось, уже нельзя изменить, разве было бы правильно сказать: «Ну, раз дело сделано, терять мне нечего», продолжить винить во всём брата, оправдывать себя и срывать злость на окружающих?

После того случая Рафаэль твёрдо решил: он больше никогда не позволит себе поддаться эмоциям и причинить боль другим. Даже если для этого придётся отдалиться от всех людей.

— С того самого дня я поклялся никогда не срываться на окружающих. Конечно, не всегда это получалось…

Рафаэль часто болел, а когда человеку нездоровится, он невольно становится раздражительным. Одной лишь силы воли не всегда хватало, чтобы с этим справиться.

— Но я ни разу ни на кого не повысил голос, — продолжил он. — И этим я по-настоящему горжусь. Но…

Но Феличиано от этого не воскреснет.

— Я до сих пор чувствую вину, и она останется со мной навсегда. Я просто продолжаю жить с одной и той же мыслью: «А не убил ли я собственного брата?»

История о человеке, убившем собственного брата, приводилась в Священном Писании. Не совладав с завистью, земледелец Каин лишил жизни своего младшего брата. В наказание он получил метку и был изгнан из общества, обречённый скитаться по пустыне.

— Станет ли человек чистым после того, как расплатится за грех?

— Нет…

Каин должен был вечно жить с этой меткой, передавая её из поколения в поколение.

На глаза Ариадны вновь навернулись слёзы.

— Даже расплатившись за грех, ты навсегда останешься грешником…

Прозрачные слёзы покатились по её щекам. Прямо сейчас число невинных галликанцев, погибших из-за неё, продолжало расти. Ариадна чувствовала обжигающую боль в левой кисти — нет, теперь уже в левом предплечье — каждый раз, когда там проступали новые красные точки, метки её греха.

Рафаэль мягко обратился к ней:

— Но, Ари… Разве Небесный Отец убил согрешившего Каина на месте?

— Нет… — ответила она.

— В конце концов именно Каин возвёл в пустыне город, в котором могли жить люди.

Хотя город и был построен грешником, его собственный род и горожане процветали. Люди, которые иначе умерли бы в пустыне, нашли за городскими стенами безопасность и покой.

— Люди всегда живут во грехе, — продолжил Рафаэль. — В этом наша природа. Мы никогда не сможем стать чистыми.

Для Ариадны эти слова прозвучали как приговор.

До сих пор она жила с уверенностью в своём моральном превосходстве. Она сравнивала себя с Изабеллой, Чезаре и Лукрецией. Именно это чувство морального превосходства и двигало ею. Она жила, веря в то, что как жертва имеет полное право карать своих обидчиков.

Но оказалось, что величайшая грешница из всех живущих на земле — она сама.

Ариадна была хуже любого убийцы, хуже любого тирана. Ведь прямо сейчас она убивала десятки тысяч жителей королевства Галлико, которым вовсе не суждено было умереть.

— Я всегда помню о своих прегрешениях и даю себе слово больше их не повторять, — сказал Рафаэль. — Если сегодня мы стали хоть немного лучше, чем были вчера, — этого уже достаточно.

Ариадна расплакалась. Поначалу она тихо всхлипывала, но её плач быстро перерос в безудержные рыдания.

Рафаэль тихо, нараспев, произнёс:

— Всякий раз, когда мне хочется осудить кого-то, я вспоминаю о собственных грехах. И спрашиваю себя: достаточно ли я чист? Могу ли я с чистой совестью бросить в этого человека камень? Во многих случаях — нет.

Его голос звучал почти как песня.

— И это делает меня более снисходительным. Я ведь совсем не великодушен, но такие мысли помогают мне стать чуточку лучше.

Однако её слёзы не унимались. Рафаэль смотрел на дрожащую спину Ариадны.

Они сидели у реки довольно долго, и ветер становился всё резче. Но её спина дрожала явно не от холода. Рафаэль хотел хоть как-то ей помочь, пусть толку от этого было бы немного.

Он снял свой плащ и накинул его Ариадне на плечи поверх пледа.

— И хотя человеку, который готовится принять духовный сан, совсем не подобает говорить подобное…

Рафаэль поправил плащ, чтобы тот не соскользнул, но со стороны казалось, будто он обнимает её со спины.

— Иногда, когда становится совсем невыносимо, можно и отдохнуть, — мягко сказал он.

Сейчас он говорил не как будущий священник.

— Что с того, что мы грешники, Ари? Мы грешим, потому что мы люди. Мы несовершенны, потому что мы люди. И мы живём, потому что мы люди.

Рафаэль перешёл на едва различимый шёпот. Он даже не был уверен, услышит ли его Ариадна.

— И мы прекрасны, потому что мы живы.----------Прим. перев.: 142–143 главы манхвы.