Глава 1 — Пролог

Очередь на кассе не двигалась уже минут десять.

— Следующий. — устало произнесла кассирша.

Ма начала выкладывать продукты на ленту. Я помогал молча, стараясь не думать о том, что всё это потом придётся тащить домой.

Крупы, йогурты, что-то в банке, хлеб. И две пары тапок одинакового размера.

Для меня и для отца.

— Ты точно померил? — спросила Ма, не глядя на меня.

— Ма, а какой смысл мне тебе врать об этом? Ты думаешь, мне это нравится?

Она ничего не ответила, но краем губ улыбнулась. Её зовут Юля, но я зову её Ма с тех пор, как научился говорить.

Кассир пробивал всё с таким выражением лица, будто делает это уже двести лет и ещё двести сделает. Я его понимал.

Пакеты вышли тяжёлые. Очень тяжёлые.

Я надел рукавицы, не потому что холодно, а потому что ручки этой заразы-пакета буквально режут руки, если таскать их без перчаток. А перчаток у меня нет, поэтому я надел рукавицы.

Шестнадцать лет это возраст, когда ты вроде бы уже не ребёнок, но пакеты из супермаркета всё равно почему-то тяжелее, чем должны быть по законам физики.

Мы вышли на улицу.

Вечер. Воздух пах влажным бетоном, чем-то жареным из соседних окон и свежим хлебом из пекарни рядом.

Я шёл рядом с Ма, тащил пакеты и пытался не думать о том, что мои руки вот-вот отвалятся…

Ма что-то говорила про ужин. Я же просто кивал, ведь нечего было ответить.

— Феликс, ты слушаешь вообще?

— Да-да, ужин, всё слышал.

Ма посмотрела на меня с таким видом, который означал примерно «ну-ну». Она так умеет: ничего не говорит, но всё понятно.

Улица была почти пустая. Только какой-то дед вёл собаку, хотя, скорее, собака вела деда, это была прям здоровая псина.

Фонари уже горели, хотя до темноты было ещё далеко. Где-то вдалеке хлопнула дверь машины.

Пахло едой сильнее: мы проходили мимо какой-то забегаловки, оттуда несло жареным луком и чем-то ещё, от чего желудок сразу начинает задавать неудобные вопросы.

— Есть хочешь? — спросила Ма.

— Немного.

— Потерпи, дома поедим.

Какое-то время спустя…

Мы подошли к калитке. Наша территория это закрытый двор, куда без чипа не попасть. Здесь чисто, аккуратно, всё в серо-тёмно-бирюзовых оттенках.

Дома выглядят так, будто их только что вытащили из каталога недвижимости: гладкие стены, ровные окна, ни одной лишней детали.

Ма приложила чип к панели. Раздался короткий писк, калитка щёлкнула.

Мы направились к подъезду. Ма снова приложила чип. Дверь открылась, впуская нас в прохладную комнату с лифтами.

Их было три. Два обычных, пассажирских. Третий грузовой, с другой стороны. Такой, в котором можно перевезти двадцать наковален, пятьдесят телевизоров или, если очень постараться, пять диванов с тремя родственниками на каждом. Ой, да что я мелочусь? Там даже 10 пивозавров поместится.

Перед лифтами стоял мужик лет тридцати. Тёмная куртка, усталый взгляд, в руках пакет с чем-то явно тяжёлым.

Ма вдруг сказала, как бы между прочим:

— В последнее время у нас свет часто отключают. Если застрянем, у нас хотя бы еда есть.

Я на секунду подумал про лестницу. Потом посмотрел на пакеты. Потом снова на лифт.

Нет. Просто нет. С такими пакетами я бы умер где-то на девятом и меня бы нашли только утром, а мне ведь надо на семнадцатый этаж.

Я посмотрел на неё с таким взглядом, будто она сейчас накаркает, но затем сказал.

— Не только у нас пакеты, у того мужика тоже. Если что, устроим пикник с мужиком.

Мужчина моргнул. На секунду его лицо стало таким, будто он пытается понять, шутка это или предвестник кошмара.

Лифт наконец приехал с десятого этажа. Двери открылись с привычным металлическим вздохом.

Мы с Ма вошли внутрь. Мужчина остался снаружи, покрутил головой и затем направился к грузовому лифту.

— О нет, мужик обиделся, — сказал я вслух.

— Феля! — строго прошептала Ма, но в её глазах уже плясали искры.

Двери закрылись. И как только мы оказались одни, она тихо выдохнула, прислонилась к стене и начала медленно сползать на маленький откидной стул.

Она закрыла рот ладонью, но смех всё равно прорвался. Тихий, сдавленный, почти беззвучный.

— Ты видел его лицо… — прошептала она.

— Видел.

— Пикник с мужиком…

Она согнулась пополам, стараясь не шуметь. Я покачал головой.

Она уже хотела что-то ответить, когда лифт дёрнулся. Свет мигнул. И погас.

Наступила тишина. Не просто отсутствие звука, а та плотная, давящая тишина, которая будто обнимает тебя со всех сторон.

Лифт остановился.

Я медленно повернул голову к Ма. Она посмотрела на меня.

— Ну, накаркала ты, конечно.

Ма нажала кнопку вызова диспетчера. Ничего не случилось. Нажала ещё раз.

— Работает?

— Не знаю. Если да, то диспетчер сейчас пьёт чай и думает, отвечать ли на очередных каких-то там левых смертных.

Мы подождали. Через пару минут из динамика раздался хриплый голос:

— Да?

— Мы застряли, пассажирский лифт. Первый подъезд.

— Знаем. Свет вырубило. Бригада уже едет.

— А… быстро?

— Как получится.

Связь оборвалась. Ма вздохнула.

— Ну что, пикник?

Я поставил пакеты на пол и быстро открыл тот, где была еда, а точнее солёный арахис.

Прошёл час.

Мы сидели на полу, прислонившись к стене. Поговорили о том, что скоро заканчиваются зимние каникулы. О том, что отец, скорее всего, будет ворчать, если мы задержимся.

Внутри было странное ощущение. С одной стороны ничего страшного. Лифт, отключение света, задержка. С кем не бывает.

— Ма, а тебе не кажется, что здесь как-то становится холоднее?..

— Немного.

Я коснулся металлической стены. Она была ледяной. Не просто холодной, а именно ледяной, будто за ней не бетон, а что-то другое. Что-то снаружи.

Я убрал руку.

Тишина. А потом… глухой удар сверху. Где-то в шахте. Один. Тяжёлый.

Ма подняла голову.

— Это что? — прошептала она.

— Наверное, просто… — Я резко замолчал.

Второй удар. Громче. Будто что-то большое и тяжёлое медленно скользит по металлу и не может остановиться.

Лифт дёрнулся. Ма инстинктивно схватила меня за рукав.

— Они там что, по шахте ходят?

Раздался скрежет.

И лифт тронулся вниз.

Сначала медленно. Почти незаметно. Я даже подумал, что показалось. Но нет.

Быстрее. Ещё быстрее.

Желудок ушёл куда-то вверх. Пол стал мягким, или это ноги перестали его чувствовать, не знаю.

Я смотрел на индикатор этажей. Он не светился. Ничего не светилось. Только темнота и этот нарастающий гул, который шёл отовсюду сразу.

Мы падали без торможения, просто вниз.

В такие моменты мозг работает странно. Он не кричит. Не паникует. Он просто фиксирует всё подряд, как будто хочет запомнить. Зачем, непонятно.

Я повернул голову к Ма. Она смотрела на меня.

Глаза широко раскрыты, но в них не было крика. Только вопрос. Тихий, почти спокойный, и от этого спокойствия было страшнее всего. И что-то ещё… страх, сожаление и слёзы.

Обычно в такие моменты люди говорят, что перед глазами проносится вся жизнь. Что насчёт меня? В последние секунды мне не вспомнился ни выпускной, ни первая двойка. В голове вспыхнуло одно-единственное утро.

​Лес. Снег такой белый, что режет глаза. Мне девять, на мне колючий шерстяной шарф, который намотала Ма, и я чувствую, как под него забивается холодный азарт.

​— Не попадёшь! — кричит отец, уворачиваясь от моего неуклюжего снаряда.

​Он смеётся, во всё горло. Это тот самый смех, который я не слышал уже года три. Здесь, в лесу, он не разработчик с вечными синяками под глазами, он лесной великан в тяжёлой куртке. Он зачерпывает ладонями снег и подбрасывает его вверх, создавая целое облако.

​Я злюсь, отчаянно. Мои снежки разваливаются в воздухе, я не могу кинуть их дальше чем на три метра.

​— Это нечестно! Стой! — кричу я и пытаюсь бежать по сугробам.

Ноги утопают по колено, я неуклюже барахтаюсь, а отец всё отбегает, специально замирая на месте, чтобы я почти дотянулся до его куртки. Он поддаётся, я это вижу, но всё равно лезу напролом.

​Потом мы сидим дома у камина. В комнате пахнет хвоей, сушёными яблоками и старым деревом. У меня горят щёки, а пальцы колет от тепла. Отец подбрасывает полено в огонь, искры взлетают вверх, и он смотрит на них так, будто видит там моё будущее.

​— Знаешь, Фель, — говорит он, не оборачиваясь. — У тебя руки цепкие. И голова на месте. Ты когда вырастешь, ты не просто человеком станешь. Ты великим станешь. Что-то такое сделаешь, от чего мир вздрогнет.

​Я жмурюсь от смущения и ковыряю дырку на свитере.

— Да ну, пап. Вряд ли. Я вон даже в тебя снежком попасть не могу.

— Это пока, — он оборачивается, и в его глазах пляшет огонь. — А потом сможешь. Я в тебя верю больше, чем в гравитацию.

​Эта вера тогда пугала. Она давила на плечи и на самооценку.

​А потом переезд. Бетонные коробки вместо сосен. Работа в геймдеве, которая выпила из него все краски. Тот весёлый дровосек умер, а на его место пришёл человек-тень. Он возвращается поздно, пахнет кофе и офисной пылью, садится на кухне и молчит, глядя в стену. И всё, что я хочу ему сказать в такие моменты, застревает в горле…

​Мысль обрывается. Гул лифта заполняет уши, вытесняя треск каминных дров. Последнее, что я успеваю заметить как тапки в пакете, те самые, одинаковые для меня и для отца, подлетают в невесомости прямо к моему лицу.

​Отец так и не примерит свою пару.

Удар…