Глава 24 — Без названия
Мы прибыли в Готтеринг на рассвете. Вода плескалась у колес кареты и приносила с собой запах реки, но нам не пришлось вылезать.
Я выбрался из кареты на городской площади, вода стекала с подножки. Вокруг не было видно признаков разрухи — вполне приятный такой городок в самой процветающей части Аттара. Флаги, вывешенные в честь праздника урожая, все еще висели на главной улице между крышами домов. Детский обруч у колес кареты. Птичье пение.
— Патрульные считают, что крики доносились из города? — спросил я.
Харран кивнул.
— Прекратились не более часа назад.
В воздухе потянуло гнилью и дерьмом, как это бывает в любом городишке. И чем-то еще.
— Кровь, — сказал я. — Здесь была резня, носом чую.
— Обыскать дома, — скомандовал Харран своим людям.
Десятки гвардейцев тут же бросились выполнять приказ, рассветные лучи отражались от их брони.
Первый вернулся буквально через несколько минут. Он держал перед собой какие-то тряпки, на лице, практически таком же бледном, застыла маска отвращения.
— Сюда!
Я подозвал его к себе и протянул руки, чтобы изучить добычу.
Он отдал ее мне, не дожидаясь дальнейших просьб.
Даже сейчас, когда оно тяжело свисало с моих рук и я чувствовал запах и какое-то неподобающее тепло, все еще не улетучившееся, я не сразу понял, что это. Мне стоило некоторых усилий не отпрянуть, бросив предмет, когда я таки понял. Я поднял его вверх, руки упали, скальп повис.
— Так освежевать человека — задача не из легких, — сказал я, глядя в глаза всем солдатам по очереди. — Страх — это оружие, господа, и наш враг умеет им пользоваться. Давайте удостоверимся, что мы тоже знаем правила игры.
Я дал коже упасть на мостовую. Раздался влажный хлопок.
— Найдите все и принесите сюда.
Я продвигался по пустым улицам вместе с Кентом и Макином, объезжая город со стороны реки, и не находил ничего. К тому времени, как солнце осветило крыши домов, люди Харрана собрали в кучу сто девяносто кож, обнаруженных в подвалах, спальнях, конюшнях, креслах перед каминами, по всему городку. Каждая была снята при помощи всего трех разрезов, которые нужны искусному охотнику, чтобы освежевать оленя. Мужчины, женщины, старые и молодые, дети и взрослые — морщины теперь были у всех. Я поднял игрушечный обруч, лежавший рядом с каретой.
Мартен провел Миану и Катрин от кареты до постоялого двора «Красная лисица», единственного подобного заведения на весь Готтеринг. Миана ковыляла по-утиному, живот у нее был просто огромный, на лице написано недовольство. Мартен позаботился, чтобы их усадили в кресла с подушками, и составил им компанию, пока они ждали, а тем временем зажгли огонь, и у дверей встала стража, включая Горгота. Снаружи Гомст читал молитвы над останками на площади. Я не сомневался, что Катрин воздвигнет надежные стены, чтобы нежить не свалилась нам на головы, но ей-то тоже нужно было спать.
— Надо двигаться дальше, — сказал Харран, подгоняя свою белую кобылу к Брейту. — Это не наша забота.
— Верно. Герцог Аттара не обрадуется, если узнает, что мы инспектируем его земли вместо него.
Харран быстро убрал выражение благодарности с лица — так быстро, что многие его и не заметили.
— Готовимся к отъезду!
Я тоже был рад уехать, но казалось, что мы бежим от кого-то.
Сквозь маленькие оконца в свинцовых переплетах на двери гостиницы, слегка зеленоватых, из аттарского стекла, я увидел, как Мартен встает и заботливо берет Миану за руку.
— Однако же, — сказал я, — вы не думаете, что другие гвардейские части тоже пройдут здесь? Наводнение сокращает количество способов проехать сюда с запада. Сколько еще из Сотни проследует нашим путем?
— Кто-то так точно.
Честь не позволяла им лгать. У меня таких проблем не было.
— А что, Гвардия разве не обязана обеспечить приезд во Вьену всей Сотни, не только тех, за кого они непосредственно отвечают?
Харран привстал на стременах.
— Да что ж такое! Я хочу предотвратить жертвы. Я хочу обеспечить безопасность каждого дома.
Он что-то проворчал и уехал.
— Кому бы ни довелось тут проезжать, едва ли он проголосует за вас на Конгрессии.
Оссер Гант показался из темного стойла, его тощее тело опиралось на трость с красивым серебряным набалдашником в форме лисьей головы.
— Тогда почему я напоминаю Харрану о долге, о котором он предпочел бы забыть?
Оссер кивнул:
— И рискуете собой.
— Вы провели немало времени на краю этих вонючих болот, Гант. Много ли нежити вы видели?
— Старик вроде меня не отходит далеко от дворца своего повелителя, король Йорг. Но не так много народу видело нежить. Можно найти труп человека, который ее видел, и этот труп может попытаться убить вас, но самого человека уже давно нет.
Оссер кивнул, словно соглашаясь сам с собой.
— Ни одного за все эти годы?
— Нежить, может статься, существует давно, — сказал Оссер, — не знаю. Но на Тонях Кена они в новинку. Бродят там лет десять, не больше. Может, пять. Даже на Островах они появились недавно.
Мартен подошел к дверям гостиницы и знаком подозвал меня. Что-то важное. Иногда просто становится понятно. Я спрыгнул с седла. Прогулка после долгого времени, проведенного в седле, окрашивает новыми красками самые простые вещи, хотя бы на тот миг, в который мышцы ног вспоминают о собственном существовании. Я решил медленно пересечь площадь. Что-то подсказывало мне, что это будет короткая прогулка, но она завела меня далеко.
Мартен наклонился поближе.
— Думаю, ей пришла пора. С Сарой было так же.
— Она не может подождать? Придержать его?
— Так не бывает, Йорг.
Слабая тень улыбки.
— Черт. — Я повысил голос. — Хочу, чтобы охрану гостиницы усилили. Перекройте все входы.
Я вгляделся в окошко. Миана полулежала в кресле, Катрин стояла неподалеку от меня и все загораживала. Я не хотел входить. Было время, когда я с радостью обнаруживал, что что-то все еще пугает меня. Шли годы, и я находил новые источники беспокойства. Удовольствие обратилось в отчаяние. Похоже, у мужчин больше поводов для страха, чем у мальчишек.
Я вернулся к Оссеру. Макин, который уже успел позаботиться о своей лошади, подошел к нам вместе с Кентом.
— И много ли там нежити, канцлер Гант? — спросил я.
— Слышал, во всем мире их семь, — ответил Кент, косясь на епископа, возносящего молитвы над грудой кож. — И этого предостаточно.
— Может, и семь, — сказал Оссер. — У епископа есть список из семи имен, написанных сестрами ордена Хельска.
— Я думал, папесса велела уничтожить всех провидцев. Она сказала, монастыри выстроили не для того, чтобы укрывать ведьм.
Мне запомнился этот декрет — пример того, как далеко может зайти Ватикан, чтобы избежать нежелательных фактов.
— Ее святейшество потребовала ослепить сестер Хельска, — сказал отец Гомст, который то ли завершил, то ли бросил свои молитвы. — И их ослепили. Но видения не прекратились.
Взгляд в окно гостиницы — но я увидел только Мартена, который смотрел на улицу. Катрин ходила по комнате с тазом горячей воды и полотенцем на руке, то и дело исчезая за широкими плечами Мартена.
Райк вернулся на центральную площадь, неся под мышкой черный дубовый ящик, полный до краев серебряными украшениями и тонкими шелками. Гвардейцы, расставленные на стратегических позициях, смотрели на него неодобрительно, но никто не рискнул принять меры. Невзирая на золотые доспехи, я бы удивился, если бы профессиональный солдат отказался от богатой добычи при обыске Готтеринга. В любом случае, что-то здесь было не так. Я поджал губы и нахмурился.
— Брат Райк.
Он подошел, мрачный, несмотря на ценные приобретения.
Я протянул руку и ухватил кусок шелка ярко-оранжевого цвета, который мне до сих пор не попадался.
— Дались тебе эти тряпки, Райк. Не припомню, чтоб ты хоть раз покинул горящее здание без куска краденой ткани. Что-то ты недоговариваешь, а? — Райк в платье — наверное, не менее гнусная картина, чем куча кож. Но дело не в этом. Ответ пришел мне в голову. — Ты же можешь унести больше.
Когда я последний раз видел, чтобы Райк прекратил мародерствовать, даже если уже не мог просто физически унести столько?
Райк пожал плечами, сплюнул и покраснел.
— Мне хватит.
— Да никогда тебе не хватит, брат Райк.
— Это глаза. — Он снова сплюнул и принялся привязывать ящик к седлу. — Ладно пальцы, но глаза — они не выглядят мертвыми.
— Какие глаза?
— В каждом доме. — Он покачал головой и затянул второй ремень. — В ящике с вилками и ножами, на полке в буфете, за банками в погребе, повсюду, куда можно заглянуть в поисках чего-то стоящего. Мне они не нравятся.
Он затянул последний ремень.
— Глазные яблоки? — спросил Макин.
Райк кивнул, и я невольно вздрогнул. Несомненно, их вынули так же аккуратно, как сняли кожу. Думаю, меня нервировала именно эта аккуратность. Я видел, как ворон выклевывает глаз из почерневшей головы, и спокойно продолжал при этом есть. Но в том, как действовала нежить, было что-то противоестественное.
Мартен вышел из гостиницы — его выгнала Катрин. Я на миг растерялся. Можно ли доверить ей одной моего ребенка, коль скоро она обвиняла меня в смерти племянника? Может, она спасла Миану от ножа убийцы лишь для того, чтобы отнять жизнь у моего новорожденного сына? Я отбросил эту мысль. Месть — это мое искусство, не ее.
Мартен остановился рядом со мной и Райком, не замечая нас, глядя на кучу кож с разинутым ртом, из которого готов был вырваться вопрос, но не вырвался.
Я пожал плечами.
— Люди сделаны из мяса. Нежить любит играть с кусками. В лавке мясника я видел и похуже. Черт, я видел и гаже этого — то, что люди делают с пленными.
Это, последнее, было ложью, но правда состояла в том, что людей от подобных деяний удерживала не совесть, а лишь то, что они не были столь же искусными мясниками.
Я смотрел на Райка, а не на Мартена. Ничто естественное не пугало Райка. Что-то могло обратить его в бегство, но уже на бегу он впадал в ярость и планировал мщение. Я видел, как он в ужасе удирает от призраков и нежити. Пальцы и глазные яблоки, разбросанные в домах горожан, — этого было недостаточно. Я видел, как он берет в руки и то и другое, не заботясь о том, закончили ли ими пользоваться предыдущие владельцы.
Мой взгляд упал на кучу кож — показалось, что они шевелятся.
— Сожгите это, — сказал я. — Думаю, больше они не понадобятся.
Я ушел в гостиницу. Время переступить этот порог.
— Проклятье! Йорг, какого черта ты пропадаешь? — Процедила Миана сквозь мелкие белые зубы.
Я всегда говорил, что личико у нее хорошенькое, а рот грязный. И потом, по слухам, самые благовоспитанные барышни при родах ругаются, как извозчики. Какие она могла найти слова, когда ее распирало изнутри? Странно, мы рождаемся под проклятья наших матерей, а потом они вдруг решают, что у детей нежные уши и им можно слышать лишь то, что не стыдно сказать в церкви. Я прикрыл за собой дверь, оставив небольшую щель.
В гостинице пахло древесным дымом, горячо, душно, были и другие запахи, старые, менее приятные — запахи убийств, совершенных здесь накануне.
— Боже правый! — выдохнула Миана, сплюнула и обхватила себя руками. Она лежала в большом кресле, заваленном подушками. На коже выступил пот, шея напряглась. — Я не хочу рожать здесь. Не здесь.
Катрин бросила на меня взгляд поверх груди Мианы. На стенах были бурые потеки там, где лишенные кожи тела коснулись грубо оструганных брусьев.
Я не хотел, чтобы мой ребенок родился в пути. И так-то жизнь не слишком удобна, особенно для того, чтобы появляться на свет, пусть даже при наличии золоченой кареты и столь же богато украшенной Гвардии. А в этой деревне мертвецов были предзнаменования похуже. Я подумал о Дегране — маленьком, хрупком, сломленном — в своих руках. Нежить захватила Готтеринг, а Миана вот-вот родит.
Горгот отошел от входа — понес к площади дрова для костра. По толстому бревну в каждой руке — прихватил те, что были привалены к стене. Гвардейцы тоже присоединились — оборвали ставни с окон, разобрали какую-то повозку. Другие принесли из погреба фляги с бренди и ламповое масло, чтобы быстрее разжечь огонь. Я открыл дверь и последовал за Горготом.
— А ну вернись, шлюхин ты сын!
Я закрыл дверь. Все подняли брови.
— Королева не в себе, — сказал я.
Шесть голов в золоченых шлемах повернулись обратно, и я прошел посередине.
Нежить захватила город, захватила нас всех, хотя многие еще не знали об этом. Возможно, огонь мог ослабить ее хватку и очистить воздух. Готтеринг был словно заклинание, словно огромная руна, сложенная из кусков человеческих тел. Магия крови.
Когда бревна были свалены на груду человеческих кож, я вынул из ножен Гога. Клинок блеснул на зимнем солнце, и можно было подумать, что на лезвии пляшет пламя. Я коснулся им дров.
— Гори!
И пламя действительно взвилось, танцуя на острие.
Куча загорелась быстро, пламя, подпитываемое маслом и спиртом, вонзило горячие зубы в древесину. Почти тут же сквозь дым донесся запах горелой плоти. Воспоминания унесли меня в Логово, где я бродил меж обгорелых тел, отыскивая Игана из Арроу. И мгновение спустя — другое воспоминание: крики тех, кого пламя оставило в живых. Только это не было воспоминанием.
— Что?
Я наклонил голову и прислушался. Кто-то причитал высоким голосом.
Капитан Харран ворвался на площадь верхом на коне.
— Это из той рощи на холмах, на западе, — Пустой Лес.
В трех сотнях метров от Готтеринга был другой остров, заваленный буреломом.
Милосердие нежити, сказал Гомст, в том, что в конце концов она дает тебе умереть.
Но не сейчас.
Люди Готтеринга были еще живы. Все еще чувствовали. Где-то в лесу почти две сотни горожан, освежеванные, без пальцев, глаз и зубов, выли, когда я жег их кожи.
— Йорг! — крик, почти вопль.
Катрин стояла в дверях, бледная, каштановые кудри растрепались.
Я подбежал с мечом в руке и оттолкнул ее.
— Оно… оно было сильнее. Я не могла его остановить, — сказала Катрин у меня за спиной.
Миана лежала перед камином, в котором потрескивали дрова, на большом кресле, многослойные юбки были задраны. Ее руки и ноги скрючило от боли. Блики огня плясали на туго натянутой коже живота. На красной плоти, скрывающей моего ребенка, виднелся белый отпечаток трехпалой руки.
— Миана? — Я подошел ближе и сунул Гога обратно в ножны. — Миана?
Что-то холодное коснулось моей груди. Возможно, та же трехпалая рука. Не понимаю поэтов с их цветистой манерой выражаться, но в тот миг мое сердце и правда застыло, обратившись в тяжелую сжатую рану при виде всего этого. Я зашатался от боли. Слабость наслала на меня нежить, это точно.
— Миана?
Она посмотрела на меня невидящими глазами.
Я обогнул дверь и едва не сбил с ног Катрин.
— Ты уходишь?
— Да.
— Ты ей нужен. — Гнев. Разочарование. — Здесь.
— Нежить тянется к ней и к моему сыну, — сказал я. — Но где бы ни была эта нежить, здесь ее нет.
Я оставил ее, оставил Миану, оставил гостиницу. Я поспешил мимо костра, в котором пузырились и таяли кожи и дымящийся жир стекал на мостовую.
Братья следовали за мной по пятам, я забежал за угол пекарни, туда, где было видно далеко на запад над ясными водами — где среди деревьев меня ждал враг. Я подождал, заставляя себя не двигаться, считая удары сердца, стараясь, чтобы ко мне вернулась ясность ума. Мгновения утекали, а я лишь слышал далекий вой и видел темные отражения ветвей, тянущиеся к Готтерингу.
— Поверхности и отражения, Макин, — сказал я. — Миры, разделенные такими тонкими границами, невидимые, непостижимо глубокие.
— Простите, сир?
Макину было явно важнее соблюсти формальность, чем понять, о чем это я.
Каждая частица меня взывала к действию. Моя жена лежала в муках, заклейменная, чужая мне, тюрьма для моего сына. Моего сына!
Отец сказал бы мне: «Найди себе новую жену». Пригвозди обоих, мать и дитя, к полу единым ударом меча и езжай дальше. Пусть нежить подавится. И я бы сделал так, если бы не оставалось лучшего выбора. Я сказал себе, что сделаю это.
Я замер, пальцы дрожали.
— Подумайте только, лорд Макин. Добрый епископ говорит мне, что здесь по крайней мере семь нежитей, возможно, больше. И мы знаем, что они впервые напали на Аттар. Может, они атакуют и другие подступы к Вьене? Распределились? Кажется, если бы их было много и они не сомневались в победе над солдатами, а не горожанами, они бы напали на нас прошлой ночью. Ну, или они играют с нами, как кошка с мышью. Я бы сначала разузнал о новом противнике, прежде чем столкнуться с ним впервые, и этот шанс надо не упустить, не нужно бежать от него прочь в ужасе, — сказал я.
Оно хотело, чтобы мы бежали. Все это было завязано на страхе. Оно хотело, чтобы Миану запихнули в карету и полтысячи гвардейцев ускакало по дороге в Гонт.
— А если это игра в кошки-мышки? — спросил Макин.
Я улыбнулся.
— Тогда есть ли у мышки лучший шанс убить кошку?
Я достал Гога, и пламя, вспыхнувшее на клинке, заставило побледнеть все огни. Я направился к черным деревьям и слабеющим воплям Готтеринга, шагая по темным водам, сопровождаемый братьями. И я шел, а не бежал, хотя во мне горел огонь не менее яростный, чем на клинке, потому что поверхности отделяют известное от неизвестного, и хотя я мог идти там, где не смеют ступать ангелы, все же старался не бросаться вперед, как дурак.