Глава 2 — Земля Забытых

Западный Тракт умирал медленно, сопротивляясь наступлению дикой природы с тем же мрачным упорством, с каким когда-то его строители отвоевывали эти земли у первобытного хаоса.

Первый день пути после ухода из Авелиума Эйден Кросс шагал по широким, идеально подогнанным базальтовым плитам, на которых еще сохранились глубокие колеи от тяжелых бронированных паровозов и грузовых платформ Торговой гильдии. На второй день базальт сменился потрескавшимся, выкрошенным бетоном, сквозь стыки которого упрямо пробивались жесткие, похожие на ржавую проволоку стебли степного ковыля. А к исходу третьего дня от некогда великой магистрали, соединявшей столицу с дальними сырьевыми колониями, осталась лишь едва заметная насыпь, теряющаяся среди бескрайних, продуваемых всеми ветрами холмов.

Цивилизация оставалась позади. Это ощущалось в каждом вдохе, в каждом звуке, в самом течении времени.

Исчезли сторожевые эфирные вышки, что на протяжении первых тридцати лиг грозно взмывали в небо каждые пять миль, отпугивая диких тварей гудением защитных полей. Пропали редкие придорожные таверны, превратившиеся в обгоревшие каменные остовы, занесенные бурой пылью. Даже воздух изменился: удушливый, привычный с детства привкус угольной копоти, машинного масла и кислотных испарений Авелиума окончательно растворился в свежем, резком запахе полыни, озона и остывающего на ветру камня.

Эйден остановился, поправил широкие кожаные лямки рейдового рюкзака, которые за три дня непрерывного хода намяли плечи сквозь плотную ткань плаща, и оглянулся. На востоке, там, где за горизонтом прятался Великий Город, небосвод всё еще отливал неестественной желто-серой пеленой. Но здесь, над его головой, небо было пронзительно синим, глубоким и пугающе огромным.

Впервые за много лет Эйден Кросс принадлежал только самому себе. В его ушах больше не звенели утренние сирены Ремесленного квартала, призывающие рабочих на смену. Ему не нужно было сдавать еженедельные отчеты техническому комитету, выслушивать высокомерные замечания аристократов или проверять сметы на расходные материалы. Не было ни правил, ни гильдейских законов, ни расписаний.

Это новое чувство абсолютной свободы опьяняло, но вместе с тем рождало где-то в глубине души первобытную, сосущую тревогу. Человек, всю жизнь проживший внутри гигантского, защищенного броней и магией механизма, оказавшись один на один с первозданной пустошью, невольно чувствовал себя уязвимой песчинкой.

Ноги гудели от усталости, но Эйден заставил себя сделать еще один шаг, затем другой, ритмично постукивая посохом из мореного дуба о каменистую почву.

К полудню, когда солнце начало безжалостно припекать, выжимая из путника последние капли пота, Эйден заметил впереди, у изгиба пересохшего каньона, густое пыльное облако. Вскоре до его слуха донесся натужный, мерный скрип несмазанных осей и глухое пофыркивание.

Он инстинктивно сдвинулся к обочине, положив ладонь на скрытую под плащом рукоять мифрилового резака, который мог послужить неплохим оружием в ближнем бою. В Пустошах случайная встреча редко сулила приятное знакомство.

Из марева зноя вынырнула тяжелая, крытая выцветшим брезентом повозка. Ее тянула пара массивных, приземистых тягловых ящеров — саламандр-волов, покрытых толстой серо-зеленой чешуей. Их мощные лапы с тихим шуршанием сминали сухую траву, а из ноздрей при каждом выдохе вырывались тонкие струйки сизого пара.

На высоких козлах повозки сидел человек. На нем был заношенный до потертостей кожаный доспех, усиленный наплечниками из клепаной меди, и широкополая шляпа, скрывавшая глаза. Поперек его колен лежал взведенный тяжелый арбалет, а в зубах старик зажал дымящуюся трубку с невероятно крепким, вонючим табаком.

Поравнявшись с Эйденом, водитель потянул за поводья. Ящеры послушно остановились, тяжело осев на задние лапы и принявшись лениво пережевывать колючий кустарник.

— Эге, кого я вижу! — проскрипел старик, сдвигая шляпу на затылок. Из-под полей на Эйдена уставилась пара невероятно живых, выцветших от солнца глаз, утопающих в глубоких лучах морщин. Торговец сплюнул темную табачную слюну в пыль и с искренним изумлением оглядел одинокого путника, его добротную, но пыльную одежду и объемистый рюкзак. — Дня тебе, парень! Никак не пойму, то ли у меня от зноя миражи перед глазами заплясали, то ли ты и впрямь решил пешком прогуляться до самого края света. Ты куда путь держишь?

— На Запад, — спокойно ответил Эйден, убирая руку с оружия, но продолжая внимательно следить за арбалетом старика. — И тебе доброго дня.

— На Запад? — торговец хрипло, раскатисто рассмеялся, отчего его объемистый живот под кожей доспеха заколыхался. — Ну ты выдал! Дальше на западе только Дикие Земли, парень. За Холмами Каркасса кончается любой закон и начинается сплошное «сожри или будешь сожран». Там людей уже почитай полвека нет. Одни древние руины, кислотные топи да зверье такое, что даже гвардейцы Канцлера туда носа не суют. Что забыл в тех краях такой приличный городской господин?

Он прищурился, делая глубокую затяжку, и указал чубуком трубки на Эйдена:

— Дай-ка угадаю. Неоплатные долги перед Торговой гильдией? Взял кредит на какую-нибудь безумную затею, а когда приставы пришли описывать имущество, дал деру?

— Нет, — покачал головой Эйден.

— Хм. Значит, кровь пролил? — предположил старик, слегка подовая арбалет вперед. — Случайно прикончил на дуэли сынка какого-нибудь влиятельного советника? Или, не дай Создатель, залез в спальню к жене верховного судьи?

— И снова мимо.

— Да ладно? — торговец всплеснул руками. — Ну тогда остается только одно — любовь! Жестокая, несчастная любовь, от которой юнцы бросаются со шпилей Верхнего Города или бегут в пустоши, чтобы их кости обглодали степные гиены. Угадал? Обычно только эти две-три напасти гонят людей из теплого, сытого Авелиума в эдакую глушь.

— У меня четвертая причина, — Эйден слегка улыбнулся, глядя на колоритного старика. — Мечта.

Торговец замер. Смех сошел с его обветренного лица. Он вынул трубку изо рта, покачал седой головой и посмотрел на молодого инженера с какой-то тоскливой, почти отеческой грустью.

— Мечта... — протянул он, выколачивая пекол о край деревянных козел. — Худшая из всех причин, парень. Долги можно отработать или списать. От стражи можно откупиться. Несчастная любовь забывается в первой же приграничной таверне после кувшина доброго эля и улыбки подавальщицы. А вот мечта... Мечта в Пустошах — это смертоносная тварь. Она высушит твою душу, выжмет из тебя все соки, заставит грызть камни голыми зубами, а потом прикончит где-нибудь в безымянном овраге. И главное — ты сам будешь улыбаться, пока она тебя убивает.

— Возможно, — не стал спорить Эйден. — Но возвращаться назад мне незачем. Мой город заболел и отказывается от лекарства. А я не хочу смотреть, как он умирает.

Старик долго молчал, пыхтя заново раскуренной трубкой. Его хитрые глаза изучали лицо Эйдена: твердую линию подбородка, упрямый изгиб губ, спокойный, лишенный безумия взгляд. Видимо, то, что он там увидел, вызвало у него невольное уважение.

— Меня зовут Варрас, — наконец произнес торговец, протягивая загрубевшую, похожую на дубовую кору ладонь. — Я вожу кристаллы и редкие травы из приграничных колоний в Нижний Квартал. Уже тридцать лет вожу. Разного люду повидал. И вот что я тебе скажу, мечтатель... Если ты и впрямь решил не просто сдохнуть, а зацепиться за эту проклятую землю, тебе нужна вода. Без воды твоя мечта и трех дней не протянет.

Варрас залез под брезент повозки, пошарил там и извлек потертую карту, нарисованную на овечьей шкуре.

— Слушай сюда и запоминай, — он ткнул прокуренным пальцем в извилистую линию на карте. — Вот мы здесь. Если пойдешь прямо по Тракту, к вечеру пятого дня выйдешь к Холмам Каркасса. Места там дрянные, голые камни да ветер. Но за последней грядой спрятана старая долина. Лет сто назад, еще до Большого Сжатия, когда Авелиум пытался расширять границы, там стояло крепкое поселение. Экспериментальная колония, или вроде того. Потом всё забросили, людей вернули за стены.

— Почему забросили? — с интересом спросил Эйден.

— А кто ж его знает? — пожал плечами Варрас. — Говорят, снабжать стало слишком дорого, да и Совет решил, что держать всех жителей в одном кулаке безопаснее, чем плодить вольницу. Но суть не в том. Здания там, конечно, развалились. Но колодец... Я слышал от бывалых поисковиков, что там пробита глубокая артезианская скважина. С каменными фильтрами. И вода в ней до сих пор чистая, как слеза Создателя. Не пересохла и скверной не подернулась.

Эйден почувствовал, как сердце радостно забилось. Артезианский колодец! Для инженера, задумавшего построить новое поселение с нуля, это был не просто шанс — это был настоящий подарок судьбы.

— Долина за Холмами Каркасса... — Эйден достал из кармана свой дневник и быстро сделал несколько пометок. Затем извлек из-под плаща один из золотых империалов, подаренных Филоном, и протянул старику. — Спасибо, Варрас. Твой совет стоит гораздо больше этой монеты.

— Убери золото, парень, — торговец нахмурился и отрицательно покачал головой. — В Диких Землях золото — просто тяжелый желтый мусор. А вот если у тебя найдется пара лишних запасных винтов для арбалетного ворота или добрая отвертка... моя-то совсем слизалась, на медных заклепках.

— Винты и отвертка? — Эйден широко улыбнулся, снимая рюкзак. — Ты обратился по адресу, старик. Я Ведущий инженер. Вернее, бывший Ведущий инженер.

Спустя десять минут, став счастливым обладателем комплекта отличных мифриловых саморезов и новенькой реверсивной отвертки с клеймом Академии, Варрас распрощался с Эйденом.

— Бывай, мастер Кросс! — крикнул старик, щелкая кнутом над ушами саламандр. Телега с натужным скрипом покатилась на Восток. — Если выживешь и построишь там свою таверну или мастерскую — с тебя бесплатный кувшин эля и ремонт повозки!

— Договорились! — откликнулся Эйден, глядя вслед удаляющемуся облаку пыли.

Встреча с Варрасом придала ему новых сил. Бесцельные блуждания по пустоши обрели четкий вектор. Теперь у него была цель. Долина Каркасса ждала своего нового хозяина.

Пятый день пути выдался самым изнурительным и безжалостным. Тракт окончательно исчез, растворившись в хаосе острых сланцевых осыпей, выветренных скальных пород и глубоких промоин. Перед Эйденом мрачной, непреступной стеной встали Холмы Каркасса.

Это было жуткое, завораживающее своей дикой суровостью место, о котором в учебниках географии Авелиума упоминалось лишь вскользь, как о «непригодной для хозяйственного освоения зоне естественных разломов». Огромные каменные гряды вздымались к небу изломанными зубцами, напоминая ребра какого-то исполинского, мертвого доисторического чудовища, павшего здесь на заре времен. Ледяной ветер, не встречая препятствий на открытых равнинах, с ожесточенным воем врывался в узкие ущелья, неся с собой тучи мелкой, острой как стекло кремневой пыли. Редкие, искореженные деревья — карликовые горные сосны и железные дубы — цеплялись узловатыми, похожими на вздутые вены корнями за голые камни, их ветви были навсегда пригнуты к земле вечными бурями.

Эйден поднимался по крутому склону, тяжело опираясь на свой дубовый посох. Каждый шаг давался с колоссальным трудом. Подошвы высоких инженерных ботинок скользили по осыпающемуся сланцу, угрожая в любой момент сбросить путника на острые камни каньона внизу. Воздух здесь был разреженным, насыщенным каменной крошкой и сухим, обжигающим гортань и легкие при каждом глубоком вдохе.

Он на ходу отцепил от пояса металлическую флягу и встряхнул ее. Внутри лишь едва, дразняще плеснула жалкая пара капель. Вода закончилась еще на рассвете, когда он пересекал солончаковую низину. Горло пересохло настолько, что каждый глоток слюны отзывался острой болью, словно он глотал наждачный песок. Губы потрескались от сухого суховея и кровоточили, оставляя на языке солоноватый металлический привкус, а перед глазами от невыносимого физического напряжения и зноя начали плавать темные, фиолетовые круги.

«Только бы не упасть, — твердил себе Эйден, стискивая зубы и делая еще один волевой рывок вверх, преодолевая крутой скальный уступ. — Если подвернешь ногу здесь, на этих диких скалах, никто не придет на помощь. В радиусе пятидесяти миль нет ни одной живой души. Ты просто останешься лежать, пока ночной холод и ветер Пустошей не превратят тебя в очередную безмолвную каменную статую Холмов Каркасса. Двигайся. Ты инженер, твое тело — такой же механизм. Выдави из него еще немного ресурса».

Рюкзак казался невероятно тяжелым, словно кто-то тайком набил его свинцовыми слитками. Инструменты, чертежи, тяжелые фолианты дневников, резервные эфирные накопители — всё то, что составляло его главную ценность, сейчас безжалостно тянуло его вниз, к земле. Но Эйден даже в минуты величайшей слабости не допускал мысли о том, чтобы бросить хотя бы один мифриловый резак, одну книгу или запасную деталь. Это было его будущее. Его единственный капитал. А настоящее будущее никогда не дается легко.

Солнце уже начало клониться к закату, заливая изломанные вершины холмов густым, багровым и медным светом, когда Эйден, сделав последнее, почти нечеловеческое усилие, выбрался на плоский скальный карниз последнего, самого высокого холма в гряде.

Он упал на колени, жадно хватая ртом остывающий вечерний воздух, оперся обеими руками о шершавый гранит и поднял уставшие глаза.

И в то же мгновение забыл об усталости. Забыл о ноющих суставах, о звенящей, сводящей челюсти жажде, о стертых в кровь ладонях и гудящей спине.

Перед ним, в гигантской естественной чаше, окруженной со всех сторон надежным кольцом непреступных Холмов Каркасса, лежала Долина.

На фоне желто-бурых, мертвых и бесплодных пустошей, по которым он упрямо шел последние пять дней, она выглядела как настоящее, немыслимое чудо. Как чистейший изумруд, брошенный на груду ржавого, изъеденного временем железа. Долина была густо-зеленой, поросшей высокой, волнующейся на ветру степной травой, реликтовыми папоротниками и пышными рощами широколиственных деревьев — кленов, дубов и серебристых ясеней. В центре долины, изгибаясь причудливой серебряной лентой, змеилось русло старой реки. И хотя сейчас в нем не было сплошного, бурного потока, то тут, то там среди густых зарослей камыша и плакучих ив ярко поблескивали на закатном солнце глубокие, кристально чистые заводи.

Но не только первозданная, нетронутая природа заставила сердце Эйдена трепетать от восторга.

Сквозь буйную зелень, куда бы он ни бросил пристальный взгляд, проступали явные, неоспоримые следы былого величия и присутствия человека. Вон там, у подножия пологого северного склона, виднелись правильные геометрические контуры полуразрушенных каменных фундаментов жилых террас. Чуть дальше, ближе к реке, возвышались остатки мощеной центральной площади, поросшей диким плющом и стелющимся кустарником. Остовы двухэтажных административных и производственных зданий, сложенные из циклопических, идеально обработанных гранитных блоков, упрямо сопротивлялись вековому натиску Пустошей. Кое-где даже сохранились высокие арочные своды, изящные колоннады и темные дверные проемы, ведущие в пустые помещения.

В самом центре поселения возвышался расколотый пополам остов древней эфирной башни или ратуши — некогда гордого символа человеческого покорения природы.

Эйден медленно поднялся на ноги, опираясь на посох, и завороженно, жадно разглядывал раскинувшийся внизу спящий город.

«Здесь... — думал он, и его внутренний монолог звучал с невероятной чистотой и силой, резонируя с вековой тишиной этого удивительного места. — Здесь когда-то жили люди. Такие же, как я. Они пришли в эту дикую глушь, воодушевленные великой надеждой и смелостью. Они ломали гранит, закладывали эти незыблемые фундаменты, прокладывали прямые улицы. Они возделывали поля, смеялись, любили, спорили, растили детей... Они мечтали о том, что их город станет новой звездой, что он простоит тысячу лет. А потом... потом они ушли. Почему? Что могло заставить их бросить столь благодатный край?»

Он вглядывался в руины, используя свой инженерный опыт, чтобы оценить характер повреждений. Но не было ни оплавленных, витрифицированных воронок от ударов боевой магии высшего порядка, ни разрушений от попаданий тяжелых осадных снарядов, ни характерного хаоса и пожарищ военного погрома. Здания умирали от естественной старости, эрозии, ветра и долгого забвения.

«Война? Эпидемия? Нашествие подземных тварей? — размышлял Эйден, сжимая посох. — Нет. Ничего подобного. Скорее всего, их просто поглотил растущий Авелиум. Великий Город начал стремительно расти ввысь, переходя на многоярусную систему, потребовал десятки тысяч новых рабочих рук для своих колоссальных доменных печей, заводов и энергетических шпилей. Совет издал экстренный декрет, пообещав жителям дальних аванпостов полную безопасность за высокими стенами, стабильный, гарантированный паёк и теплую, беззаботную жизнь. И люди дрогнули. Они сдались перед страхом перед Пустошами. Они променяли тяжелую, но абсолютно свободную жизнь на открытой земле под настоящим солнцем на иллюзорный комфорт многоярусной золотой клетки. Они бросили свои дома, собрали пожитки и ушли по Восточному Тракту, позволив Диким Землям вернуть свое».

Эйден глубоко вдохнул влажный, напоенный ароматами зелени воздух долины. На его потрескавшихся губах появилась мягкая, уверенная улыбка.

«Это уже неважно, — твердо решил он, расправляя затекшие плечи. — Это место помнит прикосновение человеческих рук. Оно помнит инженерную точность, геометрию улиц и живое тепло домашних очагов. Оно помнит цивилизацию. А значит, оно способно принять её снова. Но на этот раз всё будет иначе. Мы не уйдем. Мы не променяем свободу на страх. Мы построим здесь нечто такое, что уже никогда не превратится в забытые руины».

Сумерки в Диких Пустошах наступают стремительно, без долгих, мягких переходов. Едва багровое солнце коснулось западной гряды холмов, как густые, черно-фиолетовые тени поползли со склонов, затапливая низины и превращая пышные кроны деревьев в пугающие, изломанные силуэты.

Эйден начал осторожный спуск в долину. Ему нужно было успеть найти надежное укрытие до того, как опустится кромешная тьма и на охоту выйдут ночные хищники — степные саблезубы, кислотные волки и теневые рыси.

Через сорок минут быстрого, настороженного шага сквозь высокие, доходящие до пояса заросли серебристого папоротника и дикой ежевики он вышел к южной окраине старого поселения. Его выбор немедленно пал на остатки крупного, монументального каменного сооружения. Судя по циклопической толщине стен, узким вентиляционным щелям под потолком и остаткам дубовых створок широких ворот, когда-то это был главный укрепленный амбар или центральный арсенал фактории. Три массивные стены из серого гранита прекрасно сохранились, образуя надежный, глухой полукапонир, защищенный с севера, запада и востока. Крыша давно обрушилась под тяжестью зимних снегов, но несколько мощных дубовых балок всё еще перекрывали северо-западную, угловую часть здания, создавая широкий естественный навес.

Эйден с облегчением переступил через высокий каменный порог. Пол здесь был усыпан толстым, пружинящим слоем сухой дубовой листвы, многолетней хвои и нанесенного ветром песка. Внимательно обойдя всё помещение по периметру и подсвечивая темные углы малым эфирным светляком, он убедился, что в развалинах не свили гнездо степные гадюки, ядовитые скорпионы-прядильщики или колонии агрессивных пещерных многоножек.

Только после этого он с глухим стоном сбросил тяжелый рейдовый рюкзак на землю.

Тело немедленно отозвалось ноющей, тупой, пульсирующей болью во всех перенапряженных мышцах. Икры сводило судорогой, а намятые плечи словно жгло каленым железом.

Эйден тяжело опустился на плоский, гладкий гранитный блок, служивший когда-то основанием центральной опорной колонны, и принялся за систематическую, педантичную организацию своего первого лагеря. Как любой ученый, инженер и исследователь, он привык во всем полагаться на точный учет, строгий анализ данных и планирование ресурсов.

При мягком, серебристом свете восходящей огромной луны он расстегнул латунные пряжки рюкзака и аккуратно разложил перед собой свои скромные, но жизненно важные пожитки.

====================================================================

СИСТЕМНЫЙ ЖУРНАЛ: СОСТОЯНИЕ И РЕСУРСЫ

====================================================================

[ ИНВЕНТАРЬ ]:

• Рейдовый рюкзак из вощеной парусины (усиленный титановый каркас)

• Базовый набор Ведущего инженера (молоток, мифриловая пила, отвертки)

• Высокоточные приборы (эфирный уровень, спектрометр, микрометр)

• Огниво, стальное кресало и сухой трут в герметичной латунной капсуле

• Провизия: 2 сухаря из темной ржаной муки, 150 г жесткого вяленого мяса

• Металлическая фляга для воды (0.05 л, критический остаток - 2 глотка)

• Шифрованные инженерные дневники (5 томов) и ватман-концепция

• Запасной комплект прочной рабочей одежды из парусины и кожи

• Мифриловый резак (боевой/технический) и посох из мореного дуба

• Малый кошелек: 8 золотых империалов, 4 эфирных накопителя высшей емкости

[ ПОТРЕБНОСТИ И БИОМЕТРИЯ ]:

► Уровень голода: 60% (Требуется срочная калорийная подпитка)

► Уровень жажды: 88% [ ⚠️ КРИТИЧЕСКОЕ ЗНАЧЕНИЕ: Риск дегидратации ]

► Физическая усталость: 80% (Рекомендуется полный 8-часовой цикл сна)

► Моральный дух: 95% [ ОТЛИЧНО: Высокая мотивация и решимость ]

====================================================================

Эйден тихо усмехнулся, проводя ладонью по шершавой коже своих дневников.

— С голодом до завтрашнего дня мы как-нибудь справимся, — пробормотал он вслух, взвешивая на руке пустую, звенящую флягу. — А вот с жаждой шутить не стоит. В этих широтах дегидратация убивает человека за двое суток. Завтра с первыми лучами солнца придется начинать масштабную разведку и искать тот самый артезианский колодец, о котором говорил старик Варрас. Если вода в нем окажется непригодной, отравленной тяжелыми металлами, или если глубинная скважина завалена сотнями тонн обрушившегося камня... моя грандиозная экспедиция закончится быстрее, чем я успею заложить первый камень нового города.

Но сейчас нужно было срочно добыть огонь. Ночи в Долине Каркасса, несмотря на защиту высоких окрестных холмов, были суровыми. Холодный, сырой сквозняк, тянущий от речных заводей, уже начал пробираться под дорожный плащ, заставляя разгоряченную переходом кожу покрываться ледяными мурашками.

Эйден вышел наружу, в залитый лунным светом двор, и за пятнадцать минут непрерывной работы натаскал внутрь развалин амбара внушительную гору растопки. Вокруг валялось множество сухого валежника, отмерших сосновых веток, старых, высушенных солнцем коряг и крупных дубовых поленьев от рухнувших перекрытий. Очистив в самом центре гранитного пола безопасную площадку от листвы и хвои, он сложил классическую, идеальную инженерную пирамиду — внутри самый тонкий сушняк и мох, снаружи — ветки потолще.

Затем достал из латунной капсулы огниво. Для человека, который в Авелиуме одним легким поворотом тумблера запускал колоссальные эфирные реакторы, способные мгновенно давать тепло и свет целым производственным секторам, работа с примитивным куском кремня и стальным кресалом оказалась неожиданно трудным и изнурительным испытанием.

Он резко ударил сталью о кремень. Сноп ярких желто-оранжевых искр брызнул во все стороны, но сухой трут, уложенный в самом основании, лишь едва затлел и тут же погас под порывом сквозняка. Эйден ударил снова. И снова. Звук ударов звонко разносился по тихим развалинам. Он счесал кожу на костяшке большого пальца, тихо чертыхаясь сквозь сцепленные зубы и прикрывая растопку полами плаща. Лишь с девятой или десятой попытки крошечный, неуверенный, трепещущий синеватый огонек зацепился за сухую волокнинку древесного гриба.

Эйден затаил дыхание, опустившись на самые колени и касаясь лицом пола, и принялся нежно, размеренно, как величайшую драгоценность во всей Вселенной, раздувать это слабое, новорожденное пламя.

Огонь окреп. Он радостно перекинулся на тонкие сосновые лучины, весело затрещал, выбрасывая в прохладный воздух ароматный, густой смолистый дымок, и вскоре жадно, с гулом охватил толстые дубовые поленья.

Спасительное, ласковое тепло мощной волной разошлось по древним гранитным стенам. Мрачная, холодная тьма послушно отступила по углам, забившись в щели. Развалины заброшенного амбара внезапно перестали казаться чужим, враждебным и пугающим местом — живой огонь за считанные минуты превратил их в уютное, безопасное и родное убежище.

Эйден придвинулся вплотную к гудящему костру, блаженно вытянув к танцующим языкам пламени озябшие, дрожащие руки. Он достал из клапана рюкзака свой скудный паёк: один ржаной сухарь и узкую полоску жесткого вяленого мяса. Ел он медленно, вдумчиво, до мельчайшей крошки пережевывая пищу, чтобы обмануть пустой, урчащий желудок и дать организму максимум энергии. В самом конце трапезы он позволил себе открутить пробку фляги и сделать один крошечный, невероятно бережный глоток, смочив пересохшую, саднящую гортань. Последний глоток он оставил на утренний переход.

Чувство приятной, тяжелой, заслуженной истомы начало мягко охватывать натруженное тело. Но перед тем как завернуться в плащ и провалиться в сон, Эйден должен был выполнить свой главный, незыблемый вечерний ритуал.

Он достал из защитного чехла первый том своего зашифрованного дневника, раскрыл его на первой попавшейся чистой странице, макнул тонкое стальное перо в дорожную чернильницу-непроливайку и при трепещущем, теплом золотистом свете костра принялся писать. Его почерк, обычно идеально ровный, мелкий и безукоризненный, как у профессионального чертежника, сейчас слегка дергался от мышечной усталости в пальцах, но строки ложились на плотную бумагу уверенно и твердо.

День 1. Долина Каркасса (так я решил её официально назвать).

Старый торговец Варрас оказался прав на все сто процентов. Я добрался сюда к исходу пятого дня пути, преодолев тяжелейший подъем через суровые, изломанные сланцевые гряды Холмов Каркасса. Здесь, в этой изолированной, закрытой от внешних бурь естественной чаше, действительно сохранились великолепные, поражающие воображение следы старинного человеческого поселения. Судя по планировке улиц, капитальной архитектуре и высочайшему качеству кладки циклопических гранитных блоков, это был либо крупный стратегический форпост эпохи Великого Расширения, либо экспериментальный аграрно-ремесленный полигон, финансируемый первыми гильдиями.

Развалины грандиозны. Долина невероятно зелена, микроклимат здесь удивительно мягкий и влажный по сравнению с выжженными, мертвыми степями снаружи. Завтра на рассвете моей первой, первоочередной и критически важной задачей станет поиск артезианского колодца. Если система глубинной каменной фильтрации не разрушена тектоническими сдвигами и вода пригодна для питья — это место станет нашей отправной точкой. Нашим Нулевым Километром. Фундаментом Нового Рассвета.*

> *Я сижу у костра, который только что с величайшим, почти забытым трудом развел собственными руками, используя кремень и сталь. Испытываю странное, невероятно парадоксальное, но очищающее чувство. Еще неделю назад в Авелиуме я проектировал сложнейшие эфирные резонаторы, производил многоуровневые расчеты высшей кавитации и руководил престижной лабораторией с двадцатью талантливыми, заглядывающими мне в рот подмастерьями. А сейчас... сейчас я испытываю глубочайшее, ни с чем не сравнимое первобытное, первозданное счастье просто от того, что смог высечь искру из холодного камня и зажечь кусок сухого дерева.*

Возможно, именно в этом и заключается истинный смысл и залог успеха любого великого созидательного начинания. Чтобы понять, как правильно строить устойчивое, справедлиливое будущее, нужно сначала спуститься с иллюзорных, высокомерных высот, сбросить с себя всю лишнюю социальную шелуху и вернуться к самым истокам. Почувствовать истинный вес и фактуру простого необработанного камня. Узнать подлинную, биологическую цену каждого глотка чистой воды. Научиться добывать огонь своими мозолистыми руками. Только поняв и прочувствовав абсолютные основы человеческой жизни, можно построить великую цивилизацию, которая не сгниет изнутри от жадности и гордыни.

Эйден аккуратно промокнул свежие чернила специальной песочницей, подул на страницы, с легким щелчком закрыл тяжелый кожаный переплет дневника и бережно убрал его обратно в недра рейдового рюкзака.

Он встал, размял гудящую спину и медленно подошел к широкому проему разрушенных ворот амбара.

Ночь полностью, безраздельно вступила в свои права. Дневной ветер окончательно утих. Небо над Долиной Нового Рассвета раскинулось бесконечным, невероятно глубоким, кристально чистым бархатным куполом. Такого величественного, грандиозного неба Эйден не видел никогда в своей жизни. Оно было буквально от края до края усыпано мириадами огромных, ослепительно ярких, пульсирующих бриллиантовым, сапфировым и серебряным светом звезд. Млечные пути сплетались в сложные, сияющие узоры. В Авелиуме, сквозь вечную, непроницаемую пелену желтого газового смога, кислотных испарений и агрессивное сияние городских прожекторов, можно было разглядеть разве что тусклый диск луны да пару самых крупных, мутных планет. Здесь же открытый космос дышал прямо над головой — живой, древний, таинственный и прекрасный.

Из густой, непроглядной тьмы, что клубилась среди высоких зарослей папоротника и ив у берега реки, за чужаком внимательно и непрерывно следили.

То тут, то там во мраке ночи безмолвно вспыхивали пары настороженных, светящихся глаз. Одни горели холодным изумрудно-зеленым светом, другие отливали тусклым, хищным желтым или опасным багровым огнем. Ночные властелины Пустошей — дикие твари, не видевшие человека десятки лет, — почуяли присутствие чужака. Они бесшумно кружили вокруг старого амбара, изумленные незнакомым, резким запахом озона, парусины и звуками человеческих шагов.

Но они держались на почтительном, безопасном расстоянии. Высокое, мощное, весело потрескивающее пламя костра, бросающее длинные снопы золотых искр в ночное небо, и спокойная, монументальная, лишенная малейшего страха фигура человека, уверенно стоящего на пороге своего нового дома, служили для диких зверей непреодолимым магическим барьером.

Эйден с улыбкой посмотрел во тьму, чувствуя, как страх перед неизведанным окончательно уступает место хозяйской уверенности.

— Спокойной ночи, соседи, — тихо, но властно произнес он, обращаясь к мерцающим во мраке глазам. — Привыкайте. Я здесь надолго. И вам придется потесниться.

Он вернулся к своему очагу, подбросил в ревущее пламя еще три самых толстых, тяжелых дубовых полена, чтобы живого тепла гарантированно хватило до самого восхода солнца, и плотно, с головой завернулся в свой прочный дорожный плащ, подложив под ухо мягкий край рюкзака.

Едва его усталая голова коснулась импровизированной подушки, а закрылись глаза, как он мгновенно провалился в глубокий, спокойный, исцеляющий сон без сновидений.

Первое утро нового, создаваемого им мира было уже не за горами.